Я начала готовить кимчи раз в месяц – это была новая терапия. Старую партию я использовала для приготовления рагу, блинов и жареного риса, а новую – для закусок. Если делала более чем нам необходимо, то сбывала лишнее друзьям. Моя кухня постепенно заполнялась сосудами для консервирования, каждый из которых был наполнен разными видами кимчи на разных стадиях ферментации. Вот на столе четвертый день стоит молодая редька, пока еще не кислая. В холодильнике – дайкон на первых стадиях выпаривания влаги. На разделочной доске лежит огромный кочан пекинской капусты, разрезанный пополам и готовый к соляной ванне. Запах овощей, бродящих в ароматном букете рыбного соуса, чеснока, имбиря и перца кочукару, разносился по моей маленькой кухне в Гринпойнте, и я вспомнила о том, как мама всегда говорила мне никогда не влюбляться в человека, который не любит кимчи. «Он всегда будет чувствовать его запах, просачивающийся сквозь твои поры». Это был ее собственный способ сказать: «Ты то, что ты ешь».
В октябре, через год после смерти матери, отец выставил наш дом на продажу. Он прислал мне рекламное объявление. В верхнем углу располагалась фотография агентов по недвижимости, мужчин и женщин, стоящих спиной к спине перед зеленым экраном, замененным стандартным изображением долины Уилламетт. Фотография была размером с марку, поэтому их маленькие зубы выглядели мультяшно, как две сплошные белые линии. На мужчине была розовая рубашка с красным галстуком, а на женщине – фиолетовая футболка в обтяжку с изящным вырезом чуть выше линии декольте. Эти люди продавали дом моего детства.
Сопровождающие фотографии приводили в замешательство, все предметы выглядели такими знакомыми и в то же время странными в новом контексте. Агенты посоветовали отцу оставить большую часть мебели до тех пор, пока дом не будет продан, и сделали перестановку, чтобы попытаться привлечь покупателей.
Оранжевые и зеленые стены моей спальни обрели первозданный цвет яичной скорлупы. Подпись гласила: «Спальня № 3». Здесь оказался приставной столик, обычно находившийся в комнате для гостей, видимо для того, чтобы комната не выглядела слишком пустой. На нем стоял будильник, а рядом лежала одинокая шапочка бини, чудесным образом не попавшая в кучу для пожертвований.
Подушки на всех кроватях все еще лежали в маминых хлопчатобумажных чехлах. Скатерть на кухонном столе со стеклянной столешницей была все той же, что выбрала мама, и угол стола был именно тем, который в пять лет разбил мне череп. Ванна родителей, где мать теряла волосы, осталась, но зеркало в полный рост, перед которым она столько лет красовалась и где впервые увидела свою лысину, исчезло. Все полки были очищены от ее солнцезащитных и увлажняющих кремов, на их месте появилась одинокая бутылочка жидкого мыла
Мне было десять лет, когда мы переехали в этот дом. Я помню, как в первые дни была шокирована, столкнувшись со следами жившей здесь до нас семьи. Нелакированная книжная полка с названиями спортивных команд, выгравированными синей шариковой ручкой, в чулане гостевой комнаты. Миниатюрная деревянная монахиня, стоящая у большого дерева в дальнем конце участка, от которой мама отказалась избавиться, даже несмотря на то, что мы с друзьями ее об этом умоляли, утверждая со всем энтузиазмом юности, что в ней обитают привидения.
Мне было интересно, что узнают новые жильцы о нас. Что случайно мы забыли за собой подчистить? Будут ли агенты утаивать тот факт, что в одной из комнат умерла моя мать? А вдруг там все еще живет какая-то часть духа моей матери? Почувствует ли новая семья, что их преследуют призраки?
Последние несколько месяцев отец провел в Таиланде и планировал перебраться туда навсегда, как только дом будет продан. Поскольку его не было в стране, его друг Джим Бэйли организовал доставку кое-какой мебели из Юджина в Филадельфию. Там было три больших предмета: двуспальная кровать-сани, пианино
Прошли недели, прежде чем я увидела холодильник лично. Это был День благодарения, уже второй без мамы. Я приготовила темпуру из сладкого картофеля, которую мать всегда приносила на День благодарения в дом дяди Рона. Помню, как я держала на коленях тяжелую сервировочную тарелку с горкой сладкого картофеля в кляре, завернутой в пищевую пленку. По дороге домой тарелка была пуста, и мать хвасталась тем, как сильно мои американские кузены любят ее темпуру.
