Я купила муку темпура, огромную банку канолы (масла из канадского рапса) и шесть японских бататов темно-фиолетового цвета. Они были белые внутри, тоньше и длиннее, чем бататы, продаваемые в большинстве продуктовых магазинов. Я промыла их и нарезала кружочками толщиной в полсантиметра. Затем смешала муку с ледяной водой и замесила жидкое тесто. Обмакнув каждый кружок в тесто, обжаривала их в раскаленном масле, работая партиями, стараясь не перегружать сковороду. После того как они приобретали золотистый оттенок, вытаскивала их палочками для еды и раскладывала на бумажном полотенце, чтобы оно впитало лишний жир. Я с удовольствием съела горячую хрустящую жареную картошку и слизнула масло с губ. Промокнула пухлые крошки кляра, упавшие с кончика указательного пальца. Каким-то образом темпура моей матери всегда получалась с идеальной хрустящей корочкой. Моя же выглядела неравномерно покрытой кляром, но все же была достаточно похожа, так что я была счастлива, что сохраняю маленькую традицию нашей семьи.
В округе Бакс моя темпура осталась практически нетронутой и медленно превращалась в стопку остывших, бесформенных кружочков. Я попыталась придать этому блюду изюминку, разложив картофель в маленькие конусы, которые смастерила из пергаментной бумаги, чтобы было удобнее есть, но семья Питера придерживалась собственных традиций, вместо этого наполняя тарелки котлетами и запеканкой из зеленой фасоли. Лишь Питер и его мать делали вид, что наслаждаются моим подношением.
«Попробуйте это блюдо, оно напоминает жареный сладкий картофель!» – к моему ужасу, подбадривал Питер своих родственников.
«Это печенье?» – спросил дядя Питера.
После ужина я спустилась на женскую половину дома, чтобы вернуть несколько жаровен. В дальнем углу кухни стоял мамин холодильник для кимчи. Он выглядел комично не к месту среди моделей парусников и реликвий угольного края Пенсильвании. Я почти забыла, что родители Питера хранили его здесь.
Он был большой и серый, с корпусом из гладкого пластика и напоминал обычный холодильник, только положенный на бок. В высоту он был чуть выше бедра, а двери открывались вверх, так что в него можно было заглянуть сверху. В Юджине он стоял возле стиральной машины, и матери приходилось каждый раз вокруг него крутиться, когда она выгружала белье.
В каждом отделении стояли квадратные коричневые пластиковые контейнеры для хранения разных видов кимчи. Я глубоко вдохнула, то ли втайне надеясь ощутить аромат банчана, который мать хранила в нем все эти годы, то ли опасаясь, что резкий запах разнесется по квартире бабушки Питера. Могу поклясться, что уловила слабый запах красного перца и лука, хотя в основном холодильник пах чистым пластиком. Я заглянула внутрь. Контейнеры были чем-то наполнены, но это никак не могли быть остатки кимчи. Холодильник простоял на складе несколько месяцев, и кимчи наверняка бы уже страшно воняло гнилью. Я схватила один из контейнеров и вытащила за коричневые ручки, удивившись его весу. Поставила контейнер на кухонный стол и отстегнула пластиковую крышку с боков.
Вместо чонгака и тонбэчу, бурно выделяющего газ дончими[138], и землистого живительного намуля[139] в сосуде, в котором мать хранила и лелеяла все свои банчаны и ферментированные пасты, находились сотни старых семейных фотографий.
Они не были разложены по порядку, в соответствии с определенным периодом времени или местом. Фотографии родителей до моего рождения: отец перед снежной скульптурой, сгорбленный на морозе, руки в карманах. Он худой, с густыми черными волосами и усами, в синих джинсах и коричневом пуховике. Это пленка
Мои детские фотографии, на многих я голышом – на сиденье красного трехколесного велосипеда на лужайке перед домом; на кухонном табурете у стола; прислонясь к дверному косяку с коробкой цветных карандашей и молотком для ксилофона, разложенными передо мной на ковре. На корточках на траве с рукой, погруженной в пластиковую банку с кукурузными палочками, глядя в камеру, как дикая собака.
