Воспоминаниям, хранящимся в моей душе, я не могла позволить разложиться. Нельзя было допустить проникновения травмы, способной их испортить и обесценить. Об этих моментах требовалось позаботиться. Культура, которую мы разделяли, была активна, кипела в моей душе и генах, и мне необходимо было ее впитывать и взращивать, чтобы она во мне не умерла. Чтобы иметь возможность однажды ее передать. Уроки матери, свидетельства ее жизни жили во мне, в каждом моем движении и поступке. Я была тем, что она оставила после себя. Если я не могла быть с матерью, я буду ею.
Прежде чем отправиться обратно в Нью-Йорк, я поехала в Элкинс-Парк. Хотелось помыться в корейской бане, куда я привезла родителей и Питера на следующий день после их первой встречи. Прежде чем войти в женскую раздевалку, поставила туфли в небольшой ящик. Затем нашла свой шкафчик и разделась. Я старалась не торопиться и аккуратно сложила одежду в компактную стопку, мое тело естественным образом сгорбилось в попытке прикрыться.
Когда я была ребенком, рядом с квартирой халмони был тимчжильбан, куда приходили корейские женщины всех поколений, чтобы понежиться обнаженными в ваннах с разной температурой и вместе попотеть в парных и саунах. Каждый год мать доплачивала за скраб всего тела, так что после получасового отмокания мы вдвоем лежали рядом на покрытых винилом массажных столах, а две банные аджуммы в бюстгальтерах на косточках и мешковатых трусах методично нас терли, имея в своем распоряжении лишь кусок мыла и пару грубых варежек из люфы, пока мы не становились розовыми, как новорожденные мышата. Процесс занимает чуть меньше часа и завершается тем, что вы с отвращением замечаете собственную грязь в виде отталкивающих клочьев скрученных серых ниток, прилипших к поверхности стола. Затем аджумма выливает огромный пластиковый таз с теплой водой, чтобы ополоснуть стол, приказывает вам перевернуться и все повторяется сначала. К тому времени, как вы сделаете полный оборот вокруг себя, вы почувствуете, будто потеряли два фунта омертвевшей кожи.
Внутри в ваннах находились несколько пожилых женщин с дряблой кожей и обвисшими животами. Я старалась вежливо отводить взгляд, хотя иногда ловила их периферическим зрением, любопытствуя, как стареет тело, и думая о том, что мне никогда не придется увидеть, как покрывается морщинами мать.
После того как я полчаса попарилась, аджумма, одетая в белый бюстгальтер и трусы в тон, позвала меня лечь на виниловый стол. Она посмотрела на меня так, будто не понимая, как я здесь оказалась.
Она молчала, пока занималась моим телом, произнося лишь дежурные фразы:
«Повернитесь».
«На бок».
«Лицом вниз».
Я смотрела, как серые нити сползают с моего тела и скапливаются на столе, и мне было любопытно, больше или меньше старой кожи у меня, чем у других ее клиентов. Когда я лежала на левом боку, как раз перед последним поворотом, она остановилась, как будто только что заметила.
«Вы кореянка?»
«Нэ, Соул-эсо тэонассоё»[140], – сказала я так быстро и плавно, как только могла. Мой рот свободно и комфортно выговаривал знакомые слова, и я произносила их так, будто старалась произвести на нее впечатление или, что ближе к правде, пыталась замаскировать прорехи в знании языка. Корейский звуковой ландшафт младенчества и долгие годы занятий хангыль хаккё способствовали грамотной имитации, и слова, которые я знала, вылетали из меня точной копией тональности женщин, окружавших меня в детстве. Но хорошее произношение помогало мне лишь до тех пор, пока я не превращалась в озадаченную немую, ломая голову над основой глагола.
Она заглянула мне в лицо, как будто пытаясь что-то найти. Я знала, что она ищет. Точно так же смотрели на меня в школе дети, прежде чем спросить, кто я такая, но с противоположного ракурса. Она искала в моем лице намек на корейскость, что-то близкое, но не находила.
«Ури омма хангук сарам, аппа мигук сарам», – сказала я. (Моя мама кореянка, папа американец).
Она закрыла глаза, открыла рот: «Ааа», – и кивнула. Она посмотрела на меня снова изучающим взглядом, как будто отсеивая корейские черты.
Как ни парадоксально, но я, когда-то отчаянно стремившаяся походить на своих белых сверстников и отчаянно надеявшаяся, что мое корейское происхождение останется незамеченным, теперь была в полном ужасе от того, что эта незнакомка в бане не способна увидеть во мне кореянку.
«Твоя мама кореянка, а папа американец», – повторила она по-корейски. Она начала говорить быстро, и я уже не могла за ней поспевать. Я поддакивала по-корейски, мне страстно хотелось продолжать этот фарс, я притворялась достаточно долго для того, чтобы мельком уловить хоть одно известное мне слово. Но в конце концов она задала вопрос, который я не смогла понять, и тогда до нее дошло, что нас мало что связывает. Нам особо нечем поделиться.
«Еппыда, – сказала она. – Симпатичная. Узкое лицо».
