Мишель плачет в супермаркете полностью

Это было то же самое слово, которое я слышала в детстве, но теперь оно воспринималось иначе. Впервые мне пришло в голову, что то, что она искала в моем лице, возможно, исчезает. Рядом со мной больше не было цельного человека, способного наполнить меня смыслом. Я испугалась того, что драгоценная половина меня (в чем бы она ни выражалась – в цвете или контурах лица) начала смываться, как будто без матери я потеряла право на эти свои отличительные особенности.

Аджумма взяла большой таз, подняла его на уровень груди и вылила теплую воду на мое тело. Она вымыла мне волосы и помассировала кожу головы, а затем аккуратно обернула мою голову полотенцем, как у меня не получалось сделать раньше в попытке подражать пожилым женщинам в раздевалке. Усадила меня, постучала по спине кулаками и в последний раз убедительно меня шлепнула. «Да! Конец!»

Я сполоснулась на пластиковом табурете, вытерлась полотенцем и вернулась в раздевалку. Там я переоделась в свободную спа-одежду – огромную неоновую футболку и развевающиеся розовые шорты с эластичным поясом. Затем отправилась в теплую нефритовую комнату, якобы приносящую ощутимую пользу для здоровья.

Внутри никого не было, только две деревянные подушки, похожие на миниатюрные позорные столбы, без верхних половин. Улегшись возле одной из стен, я положила шею в выемку. Свет был тусклым, с мягким оранжевым оттенком. Я чувствовала себя расслабленной, чистой и новой, будто сбросила бесполезную старую кожу, будто только что приняла крещение. Пол был с подогревом, и температура в комнате идеально комфортна, как внутри здорового человеческого тела, как в матке. Я закрыла глаза, и по щекам потекли слезы, но я не издала ни звука.

Примерно через год после того как мы с Питером переехали в Бруклин, небольшой альбом, который я сочинила в коттедже на окраине участка моих родителей, начал привлекать на удивление много внимания. Забавно то, что творческий псевдоним для этого альбома – «Японский завтрак» – я придумала много лет назад, когда однажды поздно вечером просматривала фотографии аккуратных деревянных подносов с идеально приготовленным на гриле филе лосося, мисо и белым рисом. Небольшая студия звукозаписи из Фростбурга, штат Мэриленд, предложила выпустить его на виниле. На обложке красовалось изображение моей матери: старая фотография примерно двадцатилетней давности, сделанная в Сеуле, где мама в белом пиджаке и рубашке с рюшами позирует со старым другом. На бумажных центрах винилового диска были напечатаны две ее акварели, а вокруг их полюсов вращались песни, которые я посвятила ее памяти.

Диск вышел в апреле, а тем же летом мне предложили пятинедельный тур по Соединенным Штатам на разогреве у Мицки[141]. В то же самое время эссе под названием Love, Loss, and Kimchi («Любовь, потеря и кимчи»), которое я в течение нескольких недель писала по вечерам после работы, было выбрано эссе года по версии журнала Glamour. Премия включала в себя публикацию в журнале, встречу с литературным агентом и пять тысяч долларов. Я переехала в Нью-Йорк, чтобы отложить в долгий ящик свои артистические амбиции и сосредоточить энергию на восхождении по корпоративной лестнице, но все признаки указывали на то, что еще не время ставить на творчестве крест.

Я оставила работу в рекламной компании, а шум вокруг Psychopomp продолжал нарастать, что позволило мне впервые в своей взрослой жизни полностью посвятить себя музыке. Я собрала группу, и мы отправились в турне по шоссе I‑95 вдоль Восточного побережья, пересекли длинный участок I‑10 от болот Луизианы через пустыни Западного Техаса и Аризоны, вверх по I‑5 мимо величественных скал и гор Тихоокеанского побережья и обратно сквозь туманные долины Орегона, где я оставила цветы на могиле матери. Надпись на надгробье исправили – и мама вместо «любящей» стала, наконец, «прекрасной». Мы выступали при полном зале в WOW Hall, а позднее в том же году – в легендарном Crystal Ballroom, где шестнадцатилетние девчонки сияли от счастья, глядя на меня точно так же, как я на музыкантов, которых боготворила. Мы начали выступать на крупных концертных площадках, а затем и в качестве хедлайнеров, большую часть года путешествуя по стране.

После концертов я продавала футболки и копии пластинок часто другим детям смешанного происхождения и американцам азиатского происхождения, которые, как и я, изо всех сил пытались найти артистов, похожих на них самих, или детям, потерявшим родителей, которые рассказывали мне, как мои песни им помогают и что моя история для них значит.