Был у Даши с Моней. Обсуждали мое вчерашнее литературное чтение («Цветник»). Когда я упомянул о своих текстах как о «пути по склону», Даша заметила, что пути там нет, скорее, «кружение волчком на склоне». Ну хотя бы и так. Надеяться, что в этом кружении, в его радужном мареве вдруг проблеснут какие-то пространства.
Рисовать природу, которая была бы лишь знаком, намеком самой себя - орнаментом, смахивающим на тюрьму.
Совсэм белый, танцующий.
12.12
Забавно, что в Москве, даже когда я трезвый, мне особо нечего записывать. Будто все время просто идет указание мира на то, что ты - это ты. И ты тихонько подвываешь в ответ.
13.12
В полупустом автобусе один из парней развивает стандартные бредни про Советский Союз, который всех держал и братствовал.
- Артек! Вспомни Артек! Как мы ждали его весь год! И нас там ждали!
- Это тебя-то ждали в Артеке? - я не выдерживаю.
- Ну по крайней мере, я каждый год подавал документы!
Дальше, хоть и не очень логично, он сполз на то, что основой культуры в России должно быть православие. Но, взглянув искоса на меня, он быстро успел добавить:
- И Тора! И Тора!
14.12
Смотрел выставку Германа в «Стелле». Говорить о ней «плохо» или «хорошо» - совершенно бессмысленно, потому что сама выставка сделана неизвестно для чего, как демонстрация запутанного тождества для «своих», которое никому не интересно и в котором никто из «своих» и не думает сомневаться в виду отсутствия всякого любопытства по этому поводу. Главное ведь не выставка, а чтобы все «свои». Левашев откровенно хихикал и сравнивал нынешнюю катавасию с двоемыслием Советского Союза. Но не все так просто, потому что тогда выходит, что Моня - вроде члена КПСС, и мне это больно.
16.12
Диктую Вите Мизиано список моих любимых композиторов:
- Альдо Клементи, Тристан Мюррей, Стефан Вольпе...
- Килограммов сколько весит? - деловито спрашивает он.
Он все понимает, но в скобочках ему все равно надо указать в килограммах.
17.12
Рисовать Маланган и вкладывать в него отвращение к тем самым линиям, которые ты ведешь. С этакими презрительными поворотами кисти. Нечто сродни отвращению капитана Ахава.
Капитан Ахав, смешанный с пианистом Рихтером.
Да, в моем «Малангане» все пришло к такой крапла-ковой закорючке, разделяющей горизонтальную полосу пейзажа и вертикальную полосу плаща, лица, перьев. Даже непонятно, это имеет отношение к форме или к содержанию. Неясные, растворяющиеся в скукоженной лихости мазка взаимоотношения между формой и содержанием.
19.12
Или странное созерцание полосок НАТО. Которое выполнило свою задачу, спасло мир от русификации, но теперь, именно теперь, когда прошлое тонет в анахронизме, а будущее - в пошлости, оно становится чистой эстетикой, путешествием внутрь этих самых полосок, внутрь горы, эмблемы, горошины.
Или иконы растут на вкладышах тростника.
Или:
Маша руками вдоль Америки,
она все равно поет ту утерянную жизнь, карамеличную кожу-решетку события.
22.12
Взял у Юли Кисиной несколько ненужных ей, как, впрочем, и мне самому, альбомов по искусству. Был там и некий Ричард Мизрах, который фотографирует старую живопись в музеях и ищет в ней скрытые колониальные, евроцентристские и прочие некорректные устремления. Анализ контекста - то же самое, что взгляд раба на искусство.
Позже - я как раз пришел в мастерскую и собирался выпить с Франком - вдруг позвонил Боря Михайлов и в очередной раз захотел узнать, как я понимаю московский концептуализм. Чтобы отвязаться быстрее, я ответил ему теми же словами: «Искусство рабов». А потом еще перевел на украинский: «Якщо не 31м, так понад-кусюю».
23.12
Делал набросок с «Иакова, благословляющего детей Иосифа» Рембрандта. В независимости от того, что получается, просто следовать потокам Рембрандта - это уже духовное приключение. Насколько чудесен Хальс, но Рембрандт еще ступенью выше, именно какой-то мистической накачкой своих работ, крышеванием, в котором текучесть воображения и текучесть красок проникают друг в друга. Это воистину Ветхий Завет. И Новый тоже.
У Рембрандта сзади всегда темно. Но вот что там темно - ночь, зима, вечер? Или просто забито оконце, откуда приходили сияющие персонажи? После Рембрандта мы сами уже должны иметь дело с этим окном, поддерживать этот свет. Как круглые щеки Альбертины, про которые писал Мамардашвили.
24.12
Читаю Улитина, наталкиваюсь на фразу: «Атам сразу с тобой на «да брось ты херовину!». Это точно 60-е! Тогда всюду были строительные траншеи, Черемушки. Эта сущность моей жизни. Которая вспоминается все реже. А потом приходит смерть, чтобы мы не предавали уже больше своих воспоминаний, не отбрасывали дарованного. Мы только и занимаемся всю жизнь этим предательством. За исключением искусства, где сами можем создавать и длить происходящее. Поэтому искусство и есть бесстрашное, бесконечное приближение к смерти, лицом к лицу.
«Двадцать минут девятого,
а он готов!» -
такой голос слышу, -
в смысле, пьяный я уже.
Но разве не был я в молодости «готов» по вечерам, опираясь в пространство, -я был готов к очередному приключению.
25.12
