Поллок, который, как сейчас выясняется, не столько писал «абстрактные» картины, сколько набрасывал фигуры Пикассо друг на друга, забрасывал их ими самими же, вплоть до неразличимости - он был как раз озабочен возможностью поступка, через наслоение, напластование, разрушение стилей под собственной тяжестью и тяжестью действия.
Или полосы Мазарвелла. В чем прелесть этих работ? В закрашивании - почти каждый участок холста перекрывался по многу раз. Ты не можешь повторить этот результат с ходу, руководствуясь «чувством стиля». Потому что стиля нет - он замещен процессом, живописью, которая для Мазервелла всегда не имя существительное, но глагол. Достоинство не жалеет ни времени, ни потраченных красок, достоинство вожделеющей (и тут же презирающей саму себя) вовлеченности вот в это перекрывание, изничтожение для торжества фона. Пресловутый «автоматизм», который американцы взяли у французских сюрреалистов, стал здесь совсем другим. Не элегантный «изысканный труп» с набором зонтиков, шкафчиков и швейных машинок, но формула хинаяны, достоинство пролиферации: меня нет - но я же стремлюсь к просветлению. И конечно, где-нибудь поверх этого великолепный, сиюминутный, не рассуждающий мазок-бросок.
После того, как велосипед будет отделен от сути... Нет, для абстрактного экспрессионизма это неприемлемо, велосипед не может быть отделен от сути...
08.01
Читаю рассказы Кудрякова 70-х годов. Общее мнение
- во-первых, это непонятно, во-вторых, мрачно, и в-третьих, наверное, что-то подобное уже писали на Западе. Вот с такими воззрениями как раз связана популярность соцарта и приговщины. Во-первых - понятно, во-вторых
- весело, и в-третьих - ну как такое можно было написать на Западе, когда у них даже «милиционеров» нет! Наш уютный кружок посвященных, песня у костра - расширяющаяся до размера народа и тут же сужающаяся к веселому дружескому междусобойчику.
Надо различать литературу маргинальную и литературу авангардную. Скажем, Маяковский - это авангардная поэзия, но отнюдь не маргинальная. Последняя обращается не к читателю, но ведет тяжбу с самим бытием, письмом. Читатель может внимать ей косвенно, вроде всегда постороннего на судебном процессе. Нагорная проповедь, обращенная непосредственно к нам, и странный, невнятный спор Господа с самим собой. Мысли Господа, настолько нам чужеродные, что они кажутся какими-то бессвязными восклицаниями. А порой и наоборот, - восклицаниями очень обыденными, чрезмерно обыденными. Поэзия начинается с такой маргинальности - тяжбы богов у Гомера. Подхваченные людским языком, они кажутся - только кажутся! - обычными сварами.
Авангард часто становится приторным, как Маттерхорн на шоколадной обертке, как вертолетный концерт у Штокхаузена. Но порой и маргинальность, ее чистый, чуть сладковатый вкус дзеновской водицы тоже крепнет к шоколаду, к облачному атласу. На склоне лет у Кейджа.
Тем более, с упрямой маргинальностью, без шоколада, есть другая проблема - как мы о ней вообще можем узнать?
Конечно, меня несколько отталкивает избыточность Кудрякова. Характерная для всех, кто стремится писать «ритмическую прозу», возвышая ее к поэзии, но забывая, что поэтическая частота трюков в прозе выглядит чрезмерной. Текст начинает крошиться внутрь себя, перестает быть подобием просто-животного, спокойно дышащего, переваривающего пищу. События исчезают в пользу микро- и пыльно-событий. Я, к сожалению, тоже так пишу.
Однако если события и проваливаются бесследно, ритм у Кудрякова замечательный. Он не боится рифмовать не к месту, пускаться вскачь, а потом вдруг останавливается через два прыжка, замирает в нелепой фигуре. Жалко, я не читал его текстов раньше - был бы смелее сам. Немногим смелее.
09.01
Рембрандт, «Иаков, борющийся с ангелом». Ангел, скорее, женственен, но при этом сам обнимает Иакова, даже неприлично вспрыгивает на него, обхватывая ногами. И еще смотрит с каким-то влюбленным сожалением. Его темно-оранжевая нога внизу, цвета камня, скалы. Это не Ангел-Господь пытается вырваться из объятий Иакова, но наоборот - Иаков тщетно пытается отлепиться от Господней любви. Он уже положил все силы, он проваливается в сон, грезу, забвение. Вот почему так грустно и любяще смотрит на него Ангел - так родители смотрят на обессилившего, наигравшегося ребенка: «Да, ненадолго же тебя хватило!». Или взрослые дети так смотрят на дряхлеющих родителей. В миг божественного равноправия. Считается, что Ангела Рембрандт писал со своего сына Титуса. Это наши дети, это будущее, не отпускающее нас, обхватившее нас обеими ногами, попирающее, и в то же время ласкающее с неизбывной грустью: «Ну как же вы не додумались до того или этого, там, в своих шкурах, в своих холодных пещерах!?».
