Правил «Заметки» и даже выписал цитату, которая может пригодиться нам на Крите - про ветер истории, который он же кальян.
Застывшая галлюцинация истории. Ее вечная пчела, вечный побег.
Или, наоборот, жалкий побег, иллюзорный, по-бег-Голливуд.
Два стихотворения, навеянных чтением Кейджа:
Отступил или не отступил,
но вечер субботы уже наступил -
изменил ли там дальше хоть что-то Джон Кейдж, как хотел, или не изменил, но я должен уйти, повинуясь тому, что звучало.
* * *
Вадик - такой грустный, такой скучный -будто никуда уже не собирается бежать.
Ну что ж, он белый, мокнет грустно,
будто на чердаке, откуда не собирается бежать.
16.02
«О духовном в искусстве».
В чем проблема существования «духовного» и пребывания в нем? В гарантии. Но раньше такой гарантией был Бог, чье собственное существование под вопросом. Однако Ницше показал нам, что гарантией «духовного» является не «Высшее», но «другое». Собственно говоря, «духовное» это и есть неукоснительно «другое». Причем существование «другого», существование перемен в нашем мире поставить под сомнение невозможно - о чем свидетельствует хотя бы смерть. Или смена времен года.
17.02
Закончил правку «Заметок». (Теперь они выйдут у Германа Титова вслед за «Цветником»).
Две мои книги -
это 128 ступеней жизни,
это тундра и режиссер,
две мои книги - 128 очков.
Как ни удивительно, но «Портрет мудака Ройтбурда» тоже получился!
Поздно вечером заглянул Китуп. Курили, говорили о книгах. Я возвеличивал Блока, от которого, дескать, «все пошло», весь проклятый русский двадцатый век. Китуп бормотал, что страданий и откровений не нужно - сиди себе просто и пиши. Это было так глупо, что я даже сомневался, не шутит ли он.
Но среди прочего Китуп вдруг упомянул, что давно, еще в декабре прошлого года, умер Омри Ронен - мой земляк по месту рождения, мой конкурент по премии Андрея Белого. Друг Набоковых, Берберовой и прочих. И участник Венгерского восстания 1956 года.
18.02
Набросал очередной кусочек «Моабитских хроник» для «Синефантома». Если сравнивать их с «Заметками», то суть письма перемещается от тягучести (абсурдных?) инвектив к ритму их вставки между «нормальными» дневниковыми записями. Такие более простые ритмические дела.
Вот я уперся в пустоту,
но червяковым «на бегу»
по переходу я ползу,
еще чего-то жду -
пусть в Ленинграде, не в Москве, поднять бы головы дугу.
Но не случится змея винтовой полет,
и даже книжку в Питер никто не перешлет...
Это я о своих книжках, понятно. Но ползу я, как мне представляется, в переходе под эстакадой, что ведет от Белорусской Радиальной к Ленинградском проспекту. То есть, все-таки в Москве.
Несколько дней слушал «Кольцо Нибелунгов». «Веселый», простодушный Зигфрид и озабоченный Миме
- прямо я и мой дедушка. Как ни печально, Вагнер именно это имел в виду: мерзкий, сквалыжный еврей. Впрочем, я - тоже Миме. А кто был Зигфридом на моем пути? Ануфриев?
Толику насчет рефлексии.
Почему Моне или Ренуар продолжали работать, сделав уже десятки шедевров? Да потому, что их «тащило», они были на Пути. Ты просто не смотришь их картины, ты смотришь «импрессионизм». Но Моне всю жизнь прорывался не к «импрессионизму», он его не интересовал, а к воздуху, к тому, что между вещами. Его «Кувшинки» уже за изнанкой восприятия, там, где меркнет разница между «абстрактным» и «фигуративным», только какие-то очерченности мелькают. И он пришел к этому к своим 80-ти годам. А могли бы мы жить по 160 лет
- он уебал бы еще дальше, незнамо куда.
Или Дега, который совсем другой. Я уверен, он был визионером-мистиком. Просто в силу замкнутости характера никому об этом не говорил. Но и не мог «остановиться», осаждаемый видениями.
Так что твое объяснение - дескать, это была терапия восприятия - представляется мне слишком плоским. Они в ней не нуждались. Наоборот, они занимались возгонкой видений. Как, впрочем, и любой художник - до них или после.
19.02
Приехал Франк. Болтали о живописи вообще и о Сае Твомбли, в частности. Я упирал, что пусть декадент, пусть манерный, претенциозный, но претензия его, по крайней мере, указывает в сторону истинных, уже скрывающихся горизонтов, и в наше время полных сумерек она заслуживает уважения. На том и сошлись.
20.01
Пытаясь помочь Толику с его альманахом, я стал выпытывать у Франка имена немецких искусствоведов: «Ну а кто поддерживал Базелитца? А кто поддерживал Рихтера?». Когда мы дошли до Польке, Франк сказал, что тот был с самого начала так очевидно хорош, что не нуждался в чьей-то поддержке.
21.02
Натягивал холсты на подрамники, остановился на «Портрете Сережи Есенина в тростниках». Какая хорошая работа! Естественная как выдох - немного умышленный, странным образом артикулированный выдох, за гранью «хорошей» или «плохой» живописи.
Как выдох Марка Ротко, который, по свидетельству Мазервелла, слегка плевался при разговоре в лицо собеседнику и от него обычно попахивало виски.
22.02
Как-то мать он послал на черное поле, Следы заместить, те, что видел вдали, Голубые следы в переплетеньях земли.
23.02
