«Помимо собственно живописного, выставка приобретает поэтическое измерение - за счет ритмической организации пространства». Нет, это уже не Бухло. Это Сабина заставила меня реконструировать ее высказывание о моей выставке. Мы выпили кофе в итальянском ресторанчике на углу Линденштрассе. Потом пошел мокрый снег, все сильнее. Я хотел было залезть с велосипедом в метро, но в конце концов все равно покатил по улицам -снег был какой-то не холодный, одесский.
Читал «Драму» Соллерса. Очень красиво и очень серьезно. Вот когда читаешь Пименова, никогда не знаешь, то ли он всерьез, то ли читателя за дурака держит. У Соллерса понятно - к читателю он со всем уважением.
Экспериментальная литература движется между двумя ипостасями - капитан Лебядкин, занятый игрой в унижение паче гордости, но не знающий метода, и великий методолог Соллерс, не знающий глупостей унижения. Лебядкин боится сказать, сосредоточен на усилии сказывания, письма, глупого подвига. А Соллерс ничего не боится. Он по-прежнему француз, который просто делает «книгу, женщину и обед». Но не путешествие.
11.03
Закончил портрет Германа Зонина, старого советского тренера. Он в синем свитере, за ним - синие-синие горы, нагромождения гор, кружков. Над ним - журнал «Крокодил».
Кто-то из великих дзеновских живописцев лежал больной дома. Вокруг сидели ученики. Шел дождь. Они долго молчали. Вдруг они услышали, что какой-то путник прошел под дождем через деревенские ворота, распевая во все горло. «Вот так нам следует писать», - сказал мастер.
Он край,
Он крошечка,
Он на краю.
12.03
Опять говорил с Сабиной относительно своей выставки и тамошней «ритмической организации поэзии». Причем всем - ей, Моне, Никколо - особенно нравится тетраптих «Портрет Доку Умарова», где эта самая ритмическая организация явлена наглядно. Действительно, дело ведь не в прорисовке лиц или живописности мазков, а в самом качестве ритма, качестве бегства.
13.03
Читаю дневник «Путешествия по Китаю» Алексеева. Вот уж лет тридцать, укрывшись пледом, я читаю по утрам нечто восточное, читаю летом в родительской квартире, в общаге, в бараке на сборе картошки, в бесчисленных съемных комнатах - читаю, мечтательно слегка смежив глаза.
Относительно академика Алексеева - возникает довольно симпатичный образ энергичного идеалиста, влюбленного в познание. Очень русского. Но забавно, как среди удовлетворенных заметок, что, дескать, говорит он хорошо, понимает на разных диалектах, видит китайскую жизнь изнутри, и она представляется ему вполне естественной, удобно построенной, а не какими-то «китайскими церемониями» - среди всего этого вдруг проскакивает крик души, что ничего-то он в китайцах не понимает!
14.03
Много времени занял просмотр спортивных трансляций. К моей величайшей радости, «Зенит» вылетел из Лиги Европы. Ух ты! - как я злорадствовал, показывал рожи монитору, делал вид, что пержу, раскатисто приговаривая при этом: «Газпр-р-ром! Газпр-р-ром!». Даже не знаю, списывать такую реакцию на углубляющуюся болезнь или, напротив, на остаток душевного здоровья.
Но до этого была еще вернувшаяся на лед Ким Ю-На. О, эта журавлиная мощь! Эта ажурная кромка ударной волны!
15.03
Еще раз о московском концептуализме и его кроющем взгляде. Если хочешь обозревать равнину и рефлексировать ее, то должно, конечно, стоять на вершине горы. Красивый вид оттуда. И можешь чувствовать себя царем горы. Однако, будешь стоять там долго - превратишься в камень, столб, полицейского. Хочешь изведать путь - придется спуститься вниз. Тогда ты уже не будешь видеть равнину целиком и гордиться собой, созерцающим ее со стороны, ты не будешь обсуждать, ты должен будешь просто идти, продираясь сквозь заросли.
16.03
Посмотрел «Смерть Эмпедокла» Штраубов, сверяя перевод по Голосовкеру. Уроки остранения. Эти подчеркнуто «греческие» туники! И камера, вдруг опускающаяся куда-то вниз, в район пояса, чтобы дать возможность непрофессиональным головам наверху, за кадром, спокойно смотреть в текст.
17.03
Для съемок на Крите
Мальчик услужлив, но надоедлив. Узник не может отлепиться, они связаны этим кальяном.
Мальчик - будущее, к которому мы так привязаны: «что же мы оставим после себя?!», «что мы оставим нашим детям?!», «а с природой-то как будет?!». Мальчик служит Узнику, но тот именно Узник Мальчика. Узник пытается сбежать, но не может бросить кальян своей заботливой привязанности. Мальчик со смехом преграждает ему путь. Мелким планом на фоне гор. Однако в конце, когда появляются Некрасов и Курилов, их героическое пресветлое «здесь и сейчас», Мальчик исчезает.
Критяне были другими. После сбора шафрана. Или они просто сидели под деревом. Или стояли руки в боки. Или целовали камни. Они не охотились на быка, они прыгали через быка, над ним - как прыжок через «завтра», через «что же с нами будет» - дабы зависнуть в невозможном полете между его рогами, в ракурсах света и тени. Они прыгали через быка, чтобы не стать муравьями, оставаться пчелами. Пчелы тоже живут коллективно, но они летают и жалят.
