Были с Анютой в Этнографическом музее. Выставка находок профессора Грюнведеля в Турфанском оазисе в 1908 году. Совершенно точно, что именно он послужил прототипом карикатурного немецкого профессора Шпенферкеля из « В дебрях Центральной Азии» Обручева. Все сходится - и Турфан, и знание профессором русского языка, и даже умение рисовать. Но зачем прекрасному геологу и неплохому писателю Обручеву среди всех этих манящих, неизведанных пространств понадобилась тупая посконная насмешка над немцем? Непонятно.
Одна песня была повыше,
другая - ниже,
один глаз рыбке я сделал больше,
другой - поменьше,
как так получилось, я не знаю, но потом картину заполнили рыбы -пришлось рисовать их повсюду - и в центре, и с краю.
25.02
В книжке о воззрениях Делеза на «музыку, живопись и искусство» наткнулся на следующее замечание: «Делез и Гваттари утверждают, будто религия является чем-то общим для животных и для людей, поскольку соотносит и тех и других с территориальной сборкой сил».
Вот это да! Религия Васеньки... Какой простор для смутных созерцаний!
Делез, кстати, презирал любовь к домашним животным как форму ущербного присвоения, ретерритори-зации - сродни психоанализу. Но моя любовь к нашему коту, думается, не связана с переносом на него отцовских чувств. Это больше сродни любви к живописи, к футболу, небу. Я восхищаюсь несравненной изобретательностью Моне, но не могу зайти в его картину, поваляться там на лугу и маках. И не могу поиграть в пас с Суаресом. Однако нечто подобное я испытываю, беря на руки Васеньку. Который в ответ только мурлычет, слава богу, ничего не говорит, не тратится на коммуникацию - не перестает быть (другой) силой и дает мне возможность приблизиться к ней, поучаствовать в сборке, разделить религию.
Еще Д/Г пишут о музыке: «музыка никогда не трагична, музыка это радость», которая «дает нам вкус смерти - не столько вкус счастья, сколько счастливого умирания, исчезновения».
26.02
Вялая, извилистая, отвращающая саму себя стигматизация. Это я о своей живописи.
Я почти закончил «Портрет мудака Ройтбурда». Осталась только лессировка шарфика.
27.02
«Барса» проиграла 1:3 «Реалу».
Когда я смотрю со стороны на себя, смотрящего футбол, мысль о вечном исчезновении кажется ужасной.
Но когда я также смотрю на себя, длящего краски в углу холста, эта мысль уже не столь чудовищна, и даже в чем-то занимательна.
Приятно думать о своих следующих работах, надеяться, что они будут еще пронзительнее в своей никчемности. Еще думал о замечательных теориях фон Икскюля - о любовной паре осы и орхидеи и пр.
01.03
В туалете валялась газета, раскрыл ее на странице «Кино». Фотография из фильма - какой-то долбоеб в фантазийном костюме сражается с огромным сумоистом, чье предплечье переходит в чудовищную бронзовую руку. В общем, обычная голливудская полова для недоношенных умов. Однако же сколько суггестии в этом имидже, сколько привлекательности! И здесь я возвращаюсь к своим живописным штудиям. Суггестивность, выразительность апроприированы высшим властным миром -как модернизм апроприирован консумеризмом. Но мы хотим, я хочу сохранить свою маргинальность - делая ставку на невыразительность, на какие-то вихляющиеся, разлохмаченные линии. И тогда хвалы, расточаемые многими, скажем, моему «Портрету Саддама Хуссейна на ветру», не заслуживают внимания, поскольку хвалят как раз его репрезентативность. Такую картинку вполне можно вставить в газету. А вот «Бога сетей» не вставишь.
Или «Портрет Сережи Есенина в тростниках». Вообще, «Есенин» показался мне вчера едва ли ни лучшей картиной на выставке.
Два основных занятия моих. Я смотрю футбол и занимаюсь живописью. Но в наслаждении футболом меня пронизывает мысль о смерти. Зато я не думаю о ней, когда пишу картины.
Между ними, правда, еще проносится музыка. Вихрем, завесой, уроком счастливого умирания.
02.03
Смотрел фильм Криса Маркера «Полоса». Путем каких-то инъекций отправляют человека в его снах в прошлое, пытаясь найти точку возврата, развилку, до взрыва в аэропорту, с которого началась Третья Мировая война.
Итак, этот человек наведывается в свое прошлое (или воображаемое прошлое), знакомится с девушкой, они встречаются в разных местах. Скажем, в «музее, набитом животными» (это «Галерея Эволюции» в Париже, ныне уже несуществующая). Вокруг них пронзительные 60-е. Голос за кадром говорит: «Теперь они попали в точку. Он должен остаться здесь и жить дальше». Я вижу 60-е: дома на Черемушках, окна, нашу кухню, дешевый паркет. Я говорю себе: «О, как я хотел бы остаться здесь и жить дальше!».
Прекрасно понимая, что так ведь и произошло - я жил оттуда и дожил до сегодняшнего дня. Но все равно какой-то другой жизнью. Не соответствующей тем темным, пресветлым, продуваемым 60-м.
Толику о Дюшане (контекстуальное искусство).
