Я стою у себя в мастерской, у рисовального стола, и рассматриваю каталог японской живописи. Причем работы там не какие-то привычные, а больше смахивающие на Филипа Гастона. И вдруг понимаю, что в своем творчестве я обречен следовать именно этому (работы, смахивающие на нечто другое, на то, чем они не являются) - нравится мне этот принцип или нет.
18.04
В аэропорту Гераклиона. После дней, заполненных мерзким интернетовским утрясанием билетов, арендой, машиной и проч., понимаешь, почему сейчас в кино снимают только то, что снимают, и даже великий Херцог вполне банально снимает наскальную живопись в пещере Шавен - потому только, что ему разрешили там снимать. Сколько трудов стоит отправить на Крит восемь человек, чтобы просто снять двоих из них на развалинах Феста. Где, кстати сказать, нам все равно снимать не разрешили. Что уж говорить о больших фильмах. Они делаются, как они делаются. Как их делает с1а$ Маи. И если я хочу от всего этого оторваться, то правильнее было бы уж сидеть в мастерской и водить карандашом по бумаге, чем бултыхаться на Крите во флаконе всемирного бултыхания. (Через год, когда вместо Крита возникла моя страна, я понял, что все не так-то просто).
Проект для «Бирмингемского орнамента».
С потолка свисает большой мешок. В мешке кто-то сидит. Разговор в кадре:
- Конечно, то, что они делают, могло бы стать находкой для какого-нибудь крутого продюсера. Экспериментальное кино! Совершенно экспериментальное!
- Но кто будет в это вникать?!
- Забравшийся в мешок.
- Какой мешок?! Зачем мешок?!
20.04
Съемки фильма. Папу (это наш актер) путается в простейших (для меня) словах, типа Додона и Диотима. Ну а метафорические выражения вроде «судьба человечества» или «прыжок в прошлое» вообще ставят его в полную растерянность. Все-таки нам надо не иметь дело с актерами, а приглашать только интеллектуалов и ебанатов - вроде Монастырского, Подлипского и т. д. Текст мой они точно также все равно не выучат, но, по крайней мере, не скажут вместо «прыжок в прошлое» -«прыжок через прошлое». Они пусть уж лучше закричат вне всякого сценария, как кричал Монастырский: «А-а, ты подобно Бренеру хочешь! Жопу Бренера тебе показать?!».
Да, это должен быть основной принцип нашего «театра»: актер не является персонажем того текста, который он произносит. Мы это табуируем! Но он не является и чтецом-декламатором.
Наши герои должны читать примерно как поэты читают собственные стихи - отдаваясь патетике, но не зная, как «сыграть» - неумело, стеснительно. При том зрителю сразу понятно, что стихи эти - не их, и они не поэты. Зачем же они - не-поэты, не-вестники, не-актеры - читают эти тексты? И кто их автор? Из какого они приходят далека? Из каких ошметков соглашательства?
21.04
Плато Нида. Мне очень хотелось поснимать внутри пастушеской закуты - круглые, грубо сложенные из камней, с окулусом наверху, точно такие же ставили и три тысячи лет назад. Увидел большую кошару, двое пастухов возились как раз у такой постройки. Оказались весьма любезны и сами отодвинули для нас бочку, загораживавшую вход. За ней оказалась овца с симпатичнейшим ягненком. Пастух, кивая на ягненка, все показывал мне на пальцах «два» и «один», смешно натягивал шапку на уши, сутулился и приговаривал: «крио, крио». Потом, я думаю, из деликатности, чтобы не мешать нам, они вообще уехали. И только позже меня осенило, ну конечно: «крио» - холод! Завод холодильных установок «Криогенмаш», где работал мой отец. Тот пастух имел в виду, что было, дескать, два ягненка, но один замерз.
22.04
Снимали на рассвете на кромке прибоя. (Мы специально приехали на это место, чтобы солнце всходило прямо над морем). Папу, размахивающий руками и изо всех сил пытающийся сыграть «ликование освобожденного узника», был ужасен.
23.04
Мы можем идти, пока луна стоит высоко. И мы пройдем всюду, и запишем свой путь в ее лунном свете. Прощай, Греция, моя голубка, лунная тень авторучки. Я был на берегу моря, я облокотился о камни, запрокинул голову, увидел свет луны сквозь траву на краю обрыва. Я рожден быть художником, видящим этот свет сквозь ости травы и знающим: этого достаточно, это хорошо. И я рожден быть ебанатом, записывающим эти мысли в свете луны.
Море как таковое меня не очень интересует. Или, точнее, я не знаю его - никогда не плавал на кораблях и пр. Хоть и родился в таком морском городе. Я приникаю изнутри к земле, и травам, и кронам деревьев, горам и камням. Но я благодарен волнам и морю, когда они готовы быть фоном моих земляных душ.
И еще фонарь под приморским пансионатом, над приморской улицей - это будто я сам, полупьяный, все записывающий ебанат.
24.04
Но как разворачивается Левандовский! На легких кружащих ногах. Он не бьет, он просто касается и с неотразимой мощью пропихивает мячи. Даосский Левандовский!
Но даже здесь где-то рядом маячат «петь», «петух», «Петя».
«Бавария» - это как живопись Рубенса. И по сравнению с ней все остальные покажутся манной кашей.
«Боруссия» - это как японская живопись или Клее. По сравнению с ней все остальные покажутся как сучковатые поленья.
26.04
