...И каждый прибавляет к этому местечковому гвалту что-то свое, вписывает его в контрапункт. Всех пыльных дорог Великой Депрессии - как Поллок. Горечи проигранной гражданской войны в Испании - как Ма-зервелл. Ярость от недоступности вот этой голландской тетки, оставшейся на берегу, в чепце и с большими буферами - как у де Кунинга. И всё вместе делает этот крик великим интернациональным местечковым криком (добавить в фильм).
И лишь дворцовый эконом
Ползет за каждым говнецом,
Прибей его - пока не стал ты муравьем.
03.07
О Бэконе. Собрав все силы, он возвращает могилам голос. Но потом наступает «расчистка», ибо слишком много ненужных голосов, ужасов - Распятие, Вий, Ил-лич-Свитич. Наступает время расчистки, элегантности чисто английской - чтобы открылся не голос, но прохладное пространство голосов.
04.07
Двое цыганят играются на берегу моря с мертвой вороной. Они по очереди берут ее за крыло и на манер бумеранга забрасывают высоко в небо. Тело вороны попадает в восходящие потоки воздуха, крылья распахиваются - на какой-то момент даже кажется, что она парит - но потом, конечно, падает на землю.
06.07
Был на выставке «Интерпрессфото», почему-то проходящей в Вилли-Брандт-Хаус, цитадели СДПГ. «Фото года» - толпа жителей сектора Газа, несущая тела убитых под бомбежкой детей. Фото явно срежиссировано - во втором ряду сбоку можно увидеть человека с переносным софитом, далее, за толпой (которая, если присмотреться, состоит всего из 3-4 шеренг) виднеется женщина, наверное, тоже ассистирующая фотографу, потому что в толпе ни одной женщины, по мусульманскому обыкновению, нет. За ней различается еще одна фигура - темнокожая, с кучерявыми волосами, хотя и негры вроде бы не живут в секторе Газа. Вот так эта группа, управляемая сзади, яростно бежит на камеру.
Другая фотография - автомобиль волочит по асфальту тело убитого со спущенными штанами, он был заподозрен в связях с израильской разведкой. За ним в первом ряду все бегут с мобильниками в руках - снимают.
Мои работы как-то сопрягаются с этим. Мы уже сами не знаем, какая эмоция, какой гнев истинны, а какие -нарочиты. Все социальные эмоции нарочиты, и в этом смысле они становятся орнаментальными опустошающими эмоциями. Впрочем, это тема Бодрийяра. (И Грой-са, наверное).
Страдания множат друг друга в медиальном пароксизме. А вот медиальный пароксизм света, истины и любви невозможен.
07.07
Набросал портрет Мурси, еще в полном президентском наряде - на инаугурации, наверное. Огромная церемониальная шляпа в форме цилиндра и черное кашне с золотыми блямбами. Неудачливый Мурси. Почему-то меня тянет рисовать наших национальных арабских врагов - Хуссейна, Мурси, Фейсала, друга Лоуренса Аравийского. Хотя он, кажется, был и нашим другом. В общем, какая-то индульгенция. Или щекотание чужеродного, как у Гастона с его ку-клукс-кланом.
08.07
Мы сидели с Сабиной и Мартином в кафе на террасе Хамбургербанхофа. Прямо под нами, по каналу, проходила когда-то граница. Я смотрел наискосок от себя и наверх, на крышу ГДР-овского здания, где в солнечном свете маячило подобие маленького портика. Не знаю, зачем он там был нужен - может, какой-то секретный пункт обзора. Это напоминало картины де Кирико. Вдруг к нам подошел странный человек в белых джинсах, представился русским профессором музыки из Амстердама, хотя он больше напоминал обычного еврейского иммигранта, бакинца или одессита. С места в карьер поведал, как замечательно его сын играет скрипичную сонату Грига. В этой глупости и, скорее всего, лжи тоже был какой-то абрис де Кирико.
А до этого мы были на выставке Киппенбергера, к просмотру которой я заранее относился как к досадной необходимости. Но картинка «Киппи-концлагерника» с табличкой на груди «Только не отправляйте меня домой» раскрыла мое сердце навстречу. Это что-то теплое, улыбчивое, несмотря на весь сарказм - как лучшие работы «Мухоморов», Кости Звездочетова. И замечательная формальная неухватываемость, невъебенность, изобретательность. Какая-то скульптура в виде буквы Г, через нее пропущен шланг и вокруг еще просматриваются маленькие кожистые хуйки. Или лицо, изъязвленное концлагерными вышками! Но, увы, шутки, юмор, ретропринцип мстят за себя. «Я не читаю книг», - бахвалился Киппенбергер. Ну и очень зря! Все шутники от искусства, в конце концов, остаются не у дел, как тот же Костя. Когда уходит время молодости, время твоих друзей, твоих учителей - кого еще пародировать?! Как «Мухоморы», которые так и не научились пародировать кого-то, кроме Кабакова и Монастырского. Переучиваться рассказывать анекдоты - вроде как с грузинских перейти на еврейские или наоборот -невозможно и глупо. А что еще делать, если ты умеешь только рассказывать анекдоты?! Остаешься комиком не у дел, пошлым Фернанделем, вновь и вновь показывающим свое «смешное» лицо. Ах да, еще можно шутить касательно своей собственной немощи и инвалидной коляски. Более ничего - таков творческий конец Киппенбергера.
