Я закатила глаза. Вот так всегда: задашь простой вопрос, а папа начинает докапываться.
— Да какая разница?
— Такая, что есть разные типы приемных семей. — В голосе папы отражалось бесконечное терпение. Это у него профессиональное. — Если семья берет ребенка на воспитание и исполняет опекунские обязанности, то, как правило, у него остается своя фамилия, не такая, как у родителей. К тому же ребенок будет периодически видеться с биологическими отцом и матерью — наедине или в присутствии представителя опеки. О таких детях обычно знают в школе — они у нас на особом контроле. Другое дело, если ребенок усыновлен.
— А что тогда? — Я подошла к папиному креслу, присела на подлокотник и взяла щепотку попкорна из пакетика.
— Тогда, скорее всего, ребенок получит фамилию усыновителей, а сам факт усыновления останется в тайне. Биологическим родителям запрещено видеться с ребенком, и информация об усыновителях скрывается от них. Впрочем, если усыновленный захочет во взрослом возрасте найти своих биологических отца и мать, ему могут открыть доступ к личному делу, когда с момента усыновления пройдет пятьдесят лет.
— Пятьдесят лет?! — У меня даже попкорнина изо рта вылетела. — Фигасе! Упс, прости, пап… Но это же слишком жестоко.
— Возможно. Однако таков закон. — Он пожал плечами. — А почему ты об этом спрашиваешь?
— Да-а… — Я перевела взгляд на экран. Там черно-белый Гитлер гавкал с трибуны, тряся жирной на вид челкой. — Просто мне кажется, родители кое с кем плохо обращаются. Вот я и подумала: может, они не родные? Поэтому ребенка не любят.
— Плохо обращаются? — В папином голосе послышалось беспокойство. — Что ты имеешь в виду?
— Да так. — Я поднялась с подлокотника. — Говорю же, мне просто кажется.
— Чили, — па поймал меня за руку, заглянул в лицо, — не хочешь об этом поговорить? Если у тебя конкретные подозрения, нужно сообщить об этом. Ты что-то видела? Или этот мальчик… или девочка тебе о чем-то рассказывали?
Я покачала головой:
— Нет, ничего конкретного.
— И все же подумай хорошенько. Вспомни. — Папа все еще удерживал мою руку, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Можно поставить органы опеки в известность анонимно. Просто заполнить форму заявления онлайн.
— И что будет потом? — Внутри меня надежда боролась с недоверием.
— Опека должна начать расследование, — уверенно сказал папа. — Посетить семью, побеседовать с родителями, учителями, врачом ребенка и так далее. Поговорить с ним самим.
— А если он будет молчать? А родители будут все отрицать? — нахмурилась я. — То есть это я теоретически рассуждаю.
— Наверняка кто-то что-то заметил, — возразил папа. — Поверь моему опыту: факт плохого обращения, как правило, сложно скрыть. Если он подтвердится, с семьей будут работать профессионалы. В худшем случае, если все зашло слишком далеко, ребенка изымут из семьи.
Изымут? Это значит детский дом или что?
— А если ребенок все-таки приемный? Усыновленный, например?
— Тогда, скорее всего, процесс пойдет быстрее. — Папа накрыл мою руку второй рукой. — Не хочешь сказать, золотце, о ком идет речь?
Я представила себе, как в сияющий чистотой большой дом Винтермарков придут работники опеки, как они притащатся в школу и начнут пить кофе с классной и училкой по датскому, как усядутся напротив Монстрика, морща нос, — если Д., конечно, вернется домой. Вот только, скорее всего, никто не придет. О чем я могу написать в заявлении? О пустом ланч-боксе, подозрительных шрамах и желтой тетради? Даже если этого будет достаточно, чего стоят слова какого-то анонима против слов достойного члена общества, Свена Винтермарка, или учителей, для которых Монстрик — раздражающее недоразумение, еще один трудный подросток с тараканами в голове.
— Ни о ком. — Я вытащила руку из папиных теплых ладоней. — Думаю, я просто навоображала лишнего. И вообще. Все это уже не важно.
Да, так я решила. Если Д. не вернется, то мое заявление ничего для него уже не изменит. А если Монстрика найдут… Тогда я попробую с ним поговорить. В том числе о тетради. И если он подтвердит хоть что-то, то я буду знать, что мне делать.
Сегодня снова была в лесу. Снег пока лежит, так что пришлось добираться туда пешком. К счастью, я нашла тропинку и сильно срезала путь — прошла напрямик через поля. Не знаю точно, зачем туда отправилась. Не надеялась же на самом деле найти Д.: панцири наверняка прочесали окрестности вдоль и поперек. Да и укрыться в такой холод, кроме «Павильона», в лесу было негде. Наверное.
Я сообразила, что дальше заброшенного ресторана никогда не ходила. А может, стоило?
В общем, я решила начать свой квест именно оттуда. Но меня ждал неприятный сюрприз: отпечатки шин и подошв на парковке и желтая полицейская лента на террасе, поперек взломанной мной двери.
Залепленная пластырем рука тут же заныла. «Блин, там же остались мои отпечатки пальцев! — подумала я со страхом. — А может, и следы крови. Пипе-ец!»