Принц ошибался. Его слезы не высохли. Они только скопились на дне колодца, а теперь брызгали из глаз так, что на отполированной поверхности буфета оставались мокрые пятна. День кричал, визжал и умолял. Он приседал и вертелся, пытался подставить под ремень руки, калеча их еще больше. Он упал на пол и попытался заползти под стол. Он снова и снова просил прощения, выкрикивая что-то уже совершенно бессвязное.
Королева и Робар хохотали, побросав ложки, и наперебой комментировали его ужимки, но День едва слышал их. Гордость и воспитание остались где-то далеко в прошлом, вместе с золотым медальоном и пони. Он чувствовал себя безмозглым существом вроде червя, которое осознает только боль.
Наконец Баретту надоели ужимки жертвы. Король сказал что-то Немезис, и плетеные шнуры, удерживавшие тяжелые шторы на окнах, вдруг заскользили к мальчику, перевили его запястья и растянули его руки в стороны, вздергивая тело принца в воздух.
— Так-то лучше, — отдуваясь, пропыхтел Баретт, глядя на мальчика, распятого напротив окна. — Пойми, дурачок, тебе же так будет лучше. А то луплю по чем ни попадя.
— Гляди, мам! — восторженно завопил принц Робар. — А у заморыша на заднице буквы отпечатались!
— Правильно, — злорадно произнесла Немезис. — Это папочка прописал ему Божье лекарство. От этого вреда не будет, одна сплошная польза.
Так День узнал, что на черном ремне была вытиснена молитва.
— Неужели вы действительно поверили, что я могла это сделать?
Я сидела напротив Магнуса Борга в комнате для переговоров в офисе «Турбины». Постепенно я вернулась к своим обязанностям в издательстве, работая в основном на дому. Но сегодня предпочла сбежать, опасаясь новых расспросов соседей по квартире. В стеклянном боксе, который я делила с другим корректором, мне было гораздо спокойнее.
По случаю позднего часа я осталась на этаже, который занимала «Турбина», почти одна, потому и предложила следователю поговорить здесь. Раньше он выкроить время для меня все равно не смог.
— Нет. Но я должен был спросить. — Борг поднес к губам принесенную мной чашку кофе и поморщился. Лично я приготовленный коллегами напиток употреблять опасалась: не понимаю, как он не разъедал им желудки. Хотя, возможно, именно язвой объяснялся склочный характер главреда. — Кто-то же слил информацию о Шторме в прессу и сделал это довольно умно — отправил письмо с анонимного сервиса электронной почты. Знаете, такого, где почтовый ящик сохраняется в течение часа, если его не удалят раньше, а создать его можно без привязки к своему реальному е-мейлу.
— Нет, не знаю, — качнула я головой. Я действительно понятия не имела, что такие сервисы существуют. — И что было в письме?
— Настоящая фамилия Шторма и копии газетных статей две тысячи восьмого года. Убийство тогда освещалось в прессе. — Борг внимательно наблюдал за моим лицом. Наверное, следил за реакцией. А какой она должна быть? Собранные когда-то вырезки я давно выкинула. — Многие статьи находятся в открытом доступе в интернете. Так что это нам мало что дает, — вздохнул следователь, машинально пригубил кофе и снова скривился. — Боже правый, вы решили меня отравить? — Он решительно отставил чашку в сторону.
— Эту бурду не я варила, — буркнула я хмуро. Не хватало еще оправдываться перед этим пижоном. Сегодня коп вырядился в идеально выглаженную белую рубашку, небрежно закатанные рукава которой обнажали мускулистые предплечья, покрытые умеренным загаром. — Может, вам чаю?
— Спасибо, не надо! — Следователь поднял вверх обе ладони. — Я еще жить хочу… Есть идеи, кому бы понадобилось предавать огласке прошлое Шторма?
Я задумалась. Вряд ли стоило сразу подкидывать Боргу очевидный ответ: еще подумает, что у меня с Эмилем личные счеты. Хотя, возможно, он уже так думает. Все зависит от того, как много известно следствию. Нет уж, пусть коп придет к верному выводу сам.
— Можно поинтересоваться, почему вы исключили меня из списка возможных источников информации? — Я попыталась замаскировать неуверенность преувеличенной вежливостью.
Борг посмотрел мне прямо в глаза:
— Человека, который послал это письмо, не интересуют деньги. Он не пытался торговаться за информацию — просто подал ее СМИ на серебряном подносе. Подал, прекрасно зная, что она может разрушить карьеру Шторма и настроить против него общественное мнение. Вы играете на стороне Дэвида, а не против него. Я мог бы допустить, что вы проговорились где-то случайно, но… Анонимный е-мейл — что угодно, только не случайность.
— Я не проговорилась. — За кого этот панцирь вообще меня принимает? Думает, я треплюсь о Дэвиде со всеми моими подружками? — Вы, Генри Кавендиш и мой психотерапевт — это все, с кем я говорила про Шторма. Кстати, вы уже сами ответили на свой вопрос. Поищите любителя эпистолярного жанра в прошлом Дэвида. Среди людей, которым он до сих пор не безразличен. Которые настолько его ненавидят, что все еще пытаются причинить ему боль.