— Тебе правда… интересно?
— Интересно?! — Я подскочила с дивана, сжимая в руках тетрадь. И в свою очередь спросила: — Дэвид, ты это сам написал?
И тут же поняла, как глупо прозвучал вопрос. Как будто Монстрику мог кто-то помочь! К тому же я узнала почерк.
Д. вжался в спинку дивана, напуганный моей вспышкой, но робко кивнул.
— Это же гениально! — Я забегала из стороны в сторону по залу, как делала всегда, когда что-то взбудораживало меня настолько, что требовалось хорошенько это обдумать. Разные глаза Монстрика настороженно следовали за мной, вправо-влево, вправо-влево — как у кота в ходиках, старинных часах, висевших когда-то в доме моей бабушки. — Ты показывал сказку кому-нибудь еще? Конечно, нет. А надо показать обязательно! Ты офигительно пишешь, Дэвид! Это запросто опубликуют, изи пизи! В каком-нибудь литературном журнале, например. А может, — я взвесила тетрадку на ладони, — тут и на книгу потянет? Слушай! — Я замерла, пораженная внезапной идеей. — А давай я покажу твой текст папе, а? Когда-то в молодости он издал сборник исторических рассказов. Популярностью они не пользовались, и с тех пор он больше не писал, но… У него сохранились какие-то контакты в издательстве, я почти уверена. Он может поговорить с ними насчет… Дэвид!
Монстрик внезапно взвился с дивана и выхватил тетрадь у меня из рук.
— Нет.
— Но почему? — Я решила не сдаваться. — Ты ведь можешь взять псевдоним — многие писатели так делают. Тогда никто не узнает, что это твоя сказка. Ни я, ни папа никому не скажем. Выберешь себе какое-нибудь красивое и загадочное имя, скажем, Шторм Смирнофф — на русский манер. Не то чтобы Дэвид некрасивое имя, но папа говорит, все интеллектуалы обожают русскую литературу. Или, например, Доминика Вудс. Никто в жизни не догадается, что под женским псевдонимом скрывается парень. Ну?
Монстрик судорожно замотал головой, и мне на мгновение стало страшно, что она оторвется от тонкой шеи.
— Слушай, ну хочешь, я даже папе не скажу, кто автор? — уже умоляла я. — А если папа не катит, можно учительнице по датскому показать. Она наверняка тоже поможет с публикацией.
Тут я вспомнила историю с бутылкой, но было уже поздно. Д. зашипел, как разозленный кот, и забился в угол дивана, прижав тетрадь к груди. «Великолепно, Чили! — мысленно укорила я себя. — У тебя просто талант все портить».
— Ну хорошо, — вздохнула я и опустилась на бордовый плюш рядом с Монстриком. — Я никому ничего не скажу о тетради, договорились? Просто мне правда очень понравилась твоя история. Можно почитать, что случилось дальше?
Д. закусил губу, глаза настороженно блеснули. Поколебавшись, он все же положил тетрадь на стол, но сказал тихо:
— Потом. Тебе пора.
Я взглянула на часы в телефоне и удивилась: «Ничего себе! Уроки уже кончились, а я и не заметила, как время пролетело. Папа, наверное, вот-вот придет с работы».
— Ладно, в другой раз тогда, — нехотя согласилась я. — А ты разве не поедешь домой?
Монстрик мотнул челкой в сторону сохнущих штанов на стуле:
— Еще мокрые.
— Хочешь, посижу здесь с тобой? — предложила я.
Кстати, совсем не потому, что хотела оттянуть встречу с папой, у которого наверняка будет куча вопросов из-за происшествия в столовке.
— Иди. — Д. взял кусок пиццы, который деликатно оставил для меня, завернул его в бумагу и протянул мне. Ему явно понравилась пепперони.
— Оставь себе. — Я закинула на плечо свой рюкзак и потопала к двери.
Наверняка Монстрик на меня обиделся. Не надо было на него так давить.
По дороге домой я думала то о сказке Д., то о предстоящем объяснении с папой.
Как там звали маленького принца, сына Лилеи? Принц День? Разве не такое имя Монстрик выбрал себе в наш первый вечер в «Лесном павильоне»?
Что я скажу папе? Интересно, как много он успел разглядеть, прежде чем смог вмешаться?
Выходит, маленький принц в сказке — это Д.? Или Мон-стрик назвался Днем, потому что это было первое, что пришло ему в голову?
Надо все отрицать. Я оказалась там случайно. Я ничего не видела.
Если принц День — это действительно Д., выходит, его родители ему не родные? Это многое объясняло. Но как же голубые глаза? У мальчика в сказке они одинаковые, а у Монстрика — разные.
Или лучше сказать правду? Заложить Эмиля? Но что тогда сделает папа? Расскажет все в школе? Эмиля, наверное, вызовут на беседу, и он сразу поймет, кто стукач. Тогда мне синяки на плечах покажутся щекоткой. А у меня наверняка синяки, потому что больно, когда руки поднимаю.
Я добралась до дома почти одновременно с папой. Только закатила велик в гараж, и тут же хлопнула наша калитка. Я пулей рванула в дом, пока па меня не заметил. Потом как могла тянула время: сходила в туалет, долго мыла там руки. Засела у себя в комнате, обложившись стопками учебников — мол, вся в трудах и вообще у меня сочинение по датскому. Но это не помогло. Папа постучал ко мне в дверь и произнес коронную фразу, которая всегда означала, что мне вот-вот наступит трындец:
— Золотце,