Но он любил. А любящее сердце не может убивать. Любящее сердце часто само гибнет, но не смеет даже прикоснуться к другому со злым умыслом. Потому что влюбленные знают тайны, нам неизвестные, они ближе нас к небу, в сумасшествии своем чисты и неразумны.
А их было много, и с каждым днем все больше… ученые… они как слоны, не понимают. Им нужно понять и исследовать. Они все трогают тебя и ощупывают. Они заглядывают в твои измученные глаза и измеряют, они прикладывают к твоему телу какие-то аппараты, они смотрят в экраны и записывают какие-то цифры.
И куда от них деться? И как им объяснить, какими словами? И возможно ли это? Да и нужно ли это?
И убежать невозможно из клетки. Крепкая она, на совесть сделана. Грустный это мир, где на совесть только клетки…
Куда же деться?
Если ты родился в зоопарке, как узнать тебе, где твой родной край? Кто расскажет тебе об этом? Покажет путь в родные саванны, где ты вечный царь и властитель?
Как узнать родную землю, если ты никогда ничего кроме этого серого неба, холодного бетона и черного железа не видел… И есть ли она? Родная земля, хоть крохотный кусочек ее на этом плоском гигантском диске, что покоится на твоей утомленной спине?
Чем больше твое сердце, тем больнее…
И никакие слова не помогают, если их не слышит та, для которой они…
А я прогуливала школу, целыми днями торчала у слона. Держала за хобот, смотрела в глаза. Курила первые свои сигаретки и ждала, когда вернется мой дядя, когда вернется она. Все понимала и все равно ждала. Люди тоже бывают как слоны.
А из школы меня собирались выгонять. Им было непонятно, им было не ясно, и как и кому рассказать, что со мной происходит? Если я и сама не осознаю, что это такое. Я люблю? Я взрослею? Печалюсь вместе со своим странным единственным другом?
Как рассказать, какие слова не отступят в бессилии, когда я открою рот, чтобы заговорить об этом?
Моя учительница, классная руководительница, отличница образования, кричала, что даже слон, хоть и животное, а умнее меня. Постыдись, девочка! И не смей на меня так смотреть! Кто ты такая? Вот он, слон, поддается дрессировке. А ты прогуливаешь, тунеядка. Про него в газетах пишут, про него фильмы снимают. А ты? Ну что же ты! Ни ума, ни сердца! Убивать таких надо… И вот отдаешь вам силы и душу, а вы… Бездари! Господи, доведете, брошу все и пойду дрессировать слонов!
А я говорила, что слон говорит: «Вон!»
И что слону хочется быть животным, а не человеком. Он устал от дрессировки. И запутался, понять не может, кто же он такой, человек или животное. И почему любимая женщина не с ним. Он измучен сомнениями, у него нет друзей, он хотел бы увидеть себе подобных, своих сородичей. Но где же они, где их взять, куда увели их пустынные пути, под каким солнцем их встретить, своих соплеменников с таким же теплым хоботом? Часто и люди не находят себе подобных, так и живут среди чужих существ. Я и сама так живу. И вы, наверное, тоже?
И сколько бы слон ни разговаривал, он никогда не станет человеком. Он, похоже, и сам понимает это. Он ведь умный слон, умный говорящий слон. Он одинок, разве это не видно?
Иногда трудно разглядеть самые простые вещи.
А я говорила, что слон говорит: «Иди вон!»
Иногда я тоже как слон, не понимаю, почему меня не любит тот, кого я люблю.
И смотрю на крохотную дверцу и жду, до оцепенения, до одурения смотрю. Как будто это может что-то исправить.
Но мы все по-прежнему стопроцентно смертны. И боли наши говорят нам, что мы еще живы.
И думаю о том, как однажды слон замолчал, но никто не понял отчего.
А он догадался, он почувствовал, что больше нет на свете той самой, ради которой он стал говорить. Так бывает, от любви говорят даже слоны и замолкают поэты…
Мучительно замолкают. Не в силах выдавить из себя хотя бы звук. Хотя бы один.
А это была сенсация. Слон замолчал. И снова журналисты и ученые, и опять ты объект для исследования. Никуда не деться!
Скажите, если можете, что же делать большому сердцу среди маленьких? Возможно, остается только молчать…
И остается любовь свою носить как хрустальный лед, обжигающий твои раны…
Не прикасайтесь! Уберите свои аппараты, здесь больше некого исследовать. Выключите свои кинокамеры, тут больше некого снимать, оставьте меня в темноте.
Снимите свои белые халаты.
Этот запах лекарств обманчив. Любимое лицо не принадлежит ни одному из вас!
Темными ночами замолчавшего слона доставали пьяный дворник и его дружки. Они пили водку у его вольера и кричали ему:
– Эй ты! Чего заткнулся? Скажи «Вон!» (Давайте выбросим матерное слово, я так решила. Пожалуйста.)
– Ну, давай, развлеки нас! Скажи! Ты, зверюга!
Я стояла и трепетала от гнева и ужаса… А слон молчал.
А они мне:
– Эй ты, чего смотришь? Эй ты, малолетка, сними трусики, дадим сигаретку! Ну чего ты! Снимай! А если платье снимешь, дадим две! Что, мало? Чего молчишь? Прикиньте, молчит, как слон.
И я молчала, как слон.
Они – оторвы, блуждающие неясные глаза, тусклые волосы, голоса треснутые, смешок чуть надрывный, в словах сор, во взгляде пыль.
Они молодые парни, сутулые спины, приземистые фигурки, разбитые кулаки…
