Мы с моим другом отняли беднягу, в драке, били по лицу, кидали камни, швыряли палки, рвали одежду. И кричали в лицо матом, проклинали и вопили…
Я вывернулась и схватила голубя – и в карман. У меня была огромная рубашка, перешитая из отцовской, старой, еще пахла его «Беломором». Драгоценный запах. До сих пор, когда слышу его, ноги подкашиваются от нежности: папа!
Мы с приятелем кинулись вон, прочь со двора, бежать.
А за нами погоня. Жестокая погоня. Пощады не будет.
А я бегу и чувствую, что кровь голубиная по моему телу, да-да, сквозь рубашку, сквозь жесткую ткань. Я понимаю, что он истекает, а сердце еще бьется. Бьется, перепуганное и уставшее. Крохотное сердце, и так много усталости.
Надо только добежать до моей бабушки, она колдунья, знахарка, она знает, как спасти любое существо от смерти. Моя бабушка бессмертна, она святая, она знается с разными духами и призраками, бесами и ангелами. Она спасет.
Тяжело бежать! Дыхание уже перехватывает. Оно прерывается, как пунктир на отмеченной границе, границе между жизнью и смертью. В моем кармане происходит борьба, уйти ли этой крылатой душе в вечность или продолжить свою короткую жизнь…
И дышать уже невозможно. Горло словно проглотило наждаку.
Кровь струится тоненько, тоненько. И струйки все тоньше и тоньше.
А за нами враги, сволочи, с кулаками, со злостью, с камнями. Они хотят нас убивать! Они хотят в кровь нас, в кровь изодрать нашу кожу, наши тела.
Мы с приятелем не сдаемся. Не на тех напали.
Убегаем. Но если придется, то вот они мы – мы готовы снова в бучу, бить в самое сплетение. Знаем, где больнее всего. На своей шкуре узнали…
А ты, сердце, крохотное сердце, стучи, стучи.
Стучи, стучи, стучи, стучи…
Ты не можешь нас предать! Не умирай, гадский гад, ты, не умирай! Потому что иначе это всё, это конец! Не уходи, не оставляй нас! Голубь, голубь, наш голубь! Живи, гад!
Сердце! Стучи! Стучи! Стучи! Стучи!
Крохотное сердце, не сдавайся!
Пусть даже если все погибло и жизнь, кажется, пошла прахом…
Все равно! Стучи! Стучи! Стучи! Стучи!
Вот так и носим в своих карманах любовь, раненую птицу, а жить ей осталось всего ничего. Понимаете, она истекает тонкой горячей, но быстро стынущей струйкой, сквозь карман. Видите…
Но я все бегу и бегу… Не догнать вам меня, а если и догоните, то… я сломаю вам шеи, я взорву ваши тела, подожгу ваши дома, выбью окна!!!
За мою проклятую любовь, за мой лунный свет, за тень моего любимого, за, за, за, за, за…
Однажды летом, когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать, и моя детская грудь была парой горошин, а под мышками уже начали пробиваться пушинки, и уже появился интерес к своему телу и к неясной, но сильной зудящей жажде внутри меня, тоске необъяснимой…
– Кто я теперь? И что со мной? Откуда все это? И вернусь ли я та, прежняя, когда еще этого всего не было… И как назвать это всё, происходящее со мной? И что это такое? Почему оно внутри меня? Может быть, я сошла с ума?
Лето было знойное и печальное. В пионерлагерь я не попала, и дяде нечего было делать, как взять меня с собой, в пустыню, на станцию герпетологов, ловить змей и шататься по барханам.
И верно, не оставлять же меня одну…
И, взяв с меня кучу честных и не очень слов, выслушав все мои «ну конечно, а как ты думал, обещаю!», помня о том, что я никогда не держу своего слова и почти никогда не говорю правды, и всегда, так сказать, преувеличиваю… Он все-таки взял меня с собой. На станции к тому времени уже жили мужчины, его друзья. Они сначала с неодобрением встретили меня, но после привыкли и даже стали баловать. Привозили мне сладости из района, брали с собой на охоту, показывали редких животных и птиц, рассказывали об их повадках и прочее. Я радовалась их вниманию и не понимала, что им нужно не мое женское, что начинает только-только проявляться, а мое детское, потому что в нем – ДОМ! ДОМ, которого у них в пустыне нет.
Они возились со мной, как бездомные дети возятся с бездомным котенком.
А вечерами был костер и разговоры за красным и крепким, за травкой о них, то есть о нас, о женщинах. Смутные, малопонятные для меня, притягивающие, о любви и страсти, о сексе, о том, сколько раз, и как, и с кем. Описания тел, глаз, цвета, интонаций и прикосновений.
О господи, я, девочка-подросток, целыми днями переваривала услышанное вечером и мечтала, чтобы обо мне тоже тосковал сильный мужчина в кругу своих друзей-братьев, в самом сердце пустыни, печальный от нашей разлуки.
А я бы холодно смотрела на него, равнодушная и жестокая, он бы пил красное вино и глядел бы на меня, с мольбой, на коленях, а я бы…
А змеи тем временем ускользали от нас, от людей, они уносили свои тела, хранящие жгучий яд, прочь, через пески и камни, в темные глубины своих нор. Мужчинам приходилось проходить не меньше десяти километров в день, чтобы настигнуть их.
Барханы, напоминающие изгибы женских тел, зной обжигает губы, и эта волна с чешуей и немигающими глазами, только попробуй схватить…
