Они смотрят как шакалы, сильные только в стае, они хохочут, чуть поскуливая.
Они…
Я смотрела на них и думала: «Батыр, ты же слон. Ты огромен и силен. Ты можешь затоптать любого из них, всех их. Ну что же ты молчишь, Батыр! Давай же! Отомсти за себя, за меня! Чего же ты ждешь? Ты же мощный зверь, на твоей спине крутится наш плоский диск!!!»
Но откуда мне было знать, что ничье любящее сердце не может убивать. Любящее сердце согласно само погибнуть, чем уничтожить кого-то. Оно даже обидеть никого не в силах. Такая в нем слабость, такое в нем могущество. Непобедимое, как те тайны, которые известны только любящим сердцам – жителям неба, потому что только в любящих сердцах скрывается оно.
А я стояла и думала, стояла и боялась, дурочка, малолетка, прогульщица, беспризорное дитя. И остаться было страшно, и уйти не могла, потому что Батыр мой друг, а вдруг эти придурки, шальные хмельные парни, сделают с ним что-нибудь! Я должна быть рядом, я должна быть рядом, я должна. И главное не трусить, повтори еще раз – не трусить, а если я струшу, то сама с собой буду в ссоре, я сама себе тогда объявлю бойкот. От этих дней и до скончания века. Нужно научиться – не бояться этих уродов. Но почему же так предательски дрожат ресницы? Что это, слезы? Господи, не дай мне заплакать, чтобы эти сволочи не обрадовались моему горю. Господи, не дай мне заплакать! Защити меня от слабости моей! Ты ведь тоже любящее сердце. Огромное любящее сердце. Я знаю, иначе ты не создал бы нас, таких больных этим чудесным вирусом. И не дал бы слону замолчать.
Иже еси на небеси, да святится имя твое…
А моя классная руководительница, обесцвеченные волосы, далеко за тридцать и не замужем, отличница образования (и так далее) звонила в зоопарк и требовала, чтобы меня не пускали. Она писала жалобы на моего дядю, на зоопарк, вызывала моего дядю в школу.
В зоопарке отвечали, что не обязаны следить за теми, кто к ним приходит, жалобы рвали и отправляли в урну. Им некогда фигней маяться. Дефицит в стране, животных нечем кормить, а вы тут с какой-то девочкой лезете…
А дядя не приходил, он искал ту женщину. Он все ездил по Таджикистану, он искал ее в списках погибших, в списках выживших. Он надеялся. На что он, дурень, мог надеяться? Странный человек…
Ему же всё уже объяснили, ему уже всё рассказали…
– Но я не видел ее могилы. И, в конце концов, произойти могло все что угодно, война это война. Не крестики-нолики, – отвечал он.
– А вот и крестики-нолики. На полях сплошные крестики, а шансов выжить – нолики, – отвечали ему.
– Я все равно буду искать!
– Что ж, ищите, этого у вас не отнять. Но учтите!
А я врала, что его не отпускают с работы. Что ему некогда.
А ему и правда было некогда… ему было некогда, ему было никогда…
Упрямый, как Батыр. Даром что человек.
А я все ходила и ходила к слону, как к тяжелобольному, умирающему другу. А кем он еще мог быть в моей дурацкой жизни? Его теплый хобот брал ласково булку с моей ладони. И мне не верилось, что где-то люди стреляют, люди умирают и ничей теплый хобот никогда… Мне не верилось, что моя страна, мой огромный Советский Союз распадается на части, что моей Родины больше нет. Такая странность. Не объяснить.
Чудеса спасают нас от обыденности, от бед, от горя. Каждому хочется встретить чудо, говорящего слона.
Когда он умер, я все не могла выбросить булку, которую в тот день принесла ему. Потому что она – ему. Потому что она для него. И сама съесть ее не смогла. И отдать никому не смогла. Так она у меня и погибла в саквояже, с которым я ходила в школу.
А та женщина так и не узнала, что случилось с Батыром, наверное, они встретились.
Может, там, за пределами своих тел, их души о чем-то говорят… Душам ведь не нужны слова и не нужно напрягать свое тело, свой хобот, чтобы сказать: «Мама!»
Слова не нужны. И молчание тоже не нужно. Потому что там другое – нечто за пределами слова и молчания, нечто неназываемое, но оно есть… как те добрые, трудолюбивые слоны, на чьих спинах все еще покоится наш горький плоский диск.
И всему этому меня научил слон.
Мой говорящий слон Батыр.
И мой дядя, который искал свою любимую во время войны, смерти и продолжал надеяться, даже когда ему сказали, что она мертва. Даже когда он узнал историю ее смерти.
И эта женщина-ветеринар…
– Я ветеринар, я не умею бросать своих пациентов…
Наверное, так и надо жить. И никак иначе.
И не бойтесь ничего, если любите.
На этом все, конец истории. Но если хотите, приходите еще ко мне, я вам много чего расскажу. На счастье, на веру, на любовь.
P. S. Ту женщину-ветеринара звали Мадина. Она была таджичка. А как звали ее маму, я не знаю. Но это не важно, важно другое…
У меня такое было. Однажды, очень давно… Мне было тогда лет десять или одиннадцать. Соседские мальчики убивали голубя, кровь его залила весь наш двор. Голубь даже не кричал, он обессилел настолько, что вздохнуть не мог. Казалось, что он смирился с грядущей смертью. Маленькое сердце, так много чувств. Крохотное сердце не имеет защиты…
