Нужно быть сапером, чтобы увернуться, если вдруг попадешься на ее зуб. А если цапнула, бери сыворотку, если же нет ее, то хватай острый нож, и рви кожу, и кровь выпусти, прижги рану и верь друзьям, должны спасти.
Говоря вечерами о женщинах, мужчины тосковали о них, как о непойманных змеях, о непознанных, не открытых, не задержавшихся в доме.
Но что эти разговоры, если все, что есть у тебя, все, что позволено тебе женщиной, это… помнить и порой узнавать изгиб ее бедра в формах бархана… Или слышать имя ее в шорохе песчаном.
Нет, не уберегся, зацепила и исчезла… Режь себя и жди, может быть, на этот раз выживешь… выжимая любовь свою, как яд. По капле, злоба, и боль, и тоска.
Любовь, как и яд змеи, может дать или смерть, или жизнь…
Зной ли кружит твою голову, или это яд начал действовать.
Мужчины у костра говорили солености, грязные, отчаянные слова о женщинах, а однажды я видела слезы по женщине, настоящие и крупные.
И не утешить ничем, никак. И даже если ты, девочка пятнадцати лет, протянешь им свои ладони, чтобы утереть слезы, все равно это не даст покоя. Не те ладони, не то тело, душа не та. Напрасно. Знаю с тех пор….
Там, среди них, был один человек. Старше меня намного, ему было лет тридцать, а мне пятнадцать-шестнадцать. Не знаю, что это было, наверное, просто темное и древнее во мне созрело и дало свой сок, оно налилось во мне и стало тягучим своим звоном наполнять все мое…
Я любила его запах, его мятые рубашки, его волосы лохматые и глаза, которые он прятал под челкой. Я была как слепая собака, которая ориентируется только на голос и запах своего хозяина и абсолютно беспомощна без них.
Пятнадцать лет. И никому не рассказать… Не дяде же об этом. Я в те дни очень жалела, что рядом со мной нет женщины, подруги. Я стала вровень с ними, с мужчинами, я тоже тосковала о женщине, пусть по-другому, но тосковала. И это роднило, это выравнивало, это сближало. Мужчины чувствовали это мое смутное чувство и принимали это, может быть, даже в чем-то жалели меня.
Пятнадцать лет. И самой ничего не понять. Только вопросы… Мне казалось, что где-то есть та грань, за которой начинается нечто большое, нечто настоящее, нечто такое, о чем я еще мало понимаю, но уже чувствую это в интонациях и рассказах вечерних….
Где она, эта грань, и кто поможет перейти через нее?
И вот однажды случилось… Тот человек, о котором я рассказывала, выпил чуть больше, чем нужно, и уснул в палатке. А я вошла туда, будто бы в поисках своего дяди. Увидела его, прекрасного и чарующего, сонным.
Подошла и поцеловала украдкой в губы. И он ответил на мой поцелуй, не просыпаясь. Он решил во сне, что эта она, его любимая и желанная, явилась к нему.
Он назвал меня ее именем. Ее именем. Он думал, что змея поймана и теперь ее яд даст жизнь, а не смерть. Наконец-то!
Он хотел обнять меня, но я слишком долго была среди змееловов, научилась многому, я ловко выскользнула из его рук. Если ты рождена змеей, не позволяй себя поймать.
Больно! Он назвал меня чужим именем. Меня! Он! Как быстро тот, кто притягивал, стал отвратителен!
Я выскочила из палатки. Бежала в ночь. Меня швыряло из стороны в сторону.
Мужики искали, думали, вдруг что. Дядя чуть не свихнулся. А я все неслась и неслась куда-то…
Решили в лагере, что если до утра не найдут, значит, погибла, в зыбучие пески провалилась. Нашли утром. Я упала с бархана, меня змея укусила, несколько змей. Но моему сердцу было настолько больно, что я решила не кричать, не звать на помощь, пусть погибну. Пусть он считает, что да, победил меня, настиг. Я больше не участвую в этих битвах, в этих гонках.
Мне повезло, меня нашли и чудом спасли.
У меня с тех пор на ладонях следы от укусов змеи.
После, повзрослев, много лет спустя, я сама называла кого-то чужим именем, и так же называли меня, у меня крали поцелуи, и я сама крала прикосновения и жесты, взгляды.
Как бы случайно заглянуть в глаза, мимоходом задеть твой рукав, дотронуться до твоей руки, нежданно, сохранить ощущение от твоего тепла внутри. Скрыть. Запах твой украсть. Говорить тебе слова шепотом в темноте, дрожа от страха, что ты узнаешь мой голос.
А по барханам скользит волна, блестящая и неуязвимая… не поймать и не схватить.
Позвонить тебе и притвориться, что ошиблась номером, вслушиваясь в твои слова, воруя у тебя минуту внимания, целую минуту твоей жизни, разделить ее с тобой.
Нелюбимые, как вы суетливы, и как безнадежна ваша суета…
Зной ли кружит твою голову, или это яд начал действовать…
Я уже много лет брожу по этому миру, по этой земле. И могу сказать: да, я и сама теперь могу перестать охотиться, мой сезон навсегда окончен, я нашла необходимое мне сердце среди тысяч других, и оно точно мое.
И знаете, мне до сих пор порой среди питерских холодов грезится тот самый зной, который обжигает душу твою, твое сердце, каждый его атом, а еще та самая жаркая суета охотника-змеелова и блеск змеиной чешуи, ее серебристое мелькание и подвижное течение я вижу, когда вглядываюсь в силуэты прохожих и вслушиваюсь в их интонации.
