Глухой пастух. У него был необъяснимый, странный дар. Он умел рисовать старых детьми – какими они были в далеком прошлом.
Детей рисовал взрослыми, какими будут.
Рисовал потерянное, оно находилось.
Рисовал больных здоровыми, и те выздоравливали.
Рисовал беременных, а рядом с ними тех, кого они должны родить. Тем, у кого должен был родиться мальчик, – он рисовал мальчика, тем, у кого должна была родиться девочка, рисовал такую.
Ни разу не ошибся. Всегда совпадало точно.
Фельдшер говорила, что он Рентген, смеялась очень.
Рисовал умерших, чтобы живые помнили.
Он рисовал всех, кто его просил.
Никогда не отказывал.
Только однажды, когда его попросила одна девушка, резко отказал.
Она собиралась выходить замуж, просила только один свадебный подарок – его рисунок.
Он отказал.
Жестко.
Его уговаривали, упрашивали, обещали денег, жених обещал переломать руки, если откажет.
Нет.
Без объяснения причин.
Невесту умоляли: мы тебе что-нибудь другое подарим, чего же ты уперлась?
Невеста ответила: тогда ничего не дарите.
Хочу только это.
Гадали-думали, что же там такое случилось?
Зачем и почему все это? К чему?
Трепали языками.
Свадьба случилась меньше чем через месяц.
У нас так принято, приглашают всех, кто живет в нашем поселке, он крохотный, всего две улицы.
Все были.
Ждали глухого, когда же придет-явится?
Так и не пришел.
В его доме все время горел свет.
Но он не вышел.
Смотрел из дома. Свадьба шумела, пьяные гости носились по селу в счастливом угаре. Он смотрел в окно на все это, но не вышел.
Его звали, манили к себе размашистыми жестами пьяные.
Не вышел.
Жених приглашал невесту танцевать.
Отказалась.
Она не шелохнулась даже, ни слова, ни жеста за всю свадьбу. Ни взгляда краткого ни на кого, даже на друзей-соседей-родных. Она ни к чему не притронулась, ни глотка, ни кусочка.
Так и сидела как кукла, с белым-белым лицом.
Сплетничали о них, о женихе, невесте и том глухом, что же между ними произошло, зачем все это.
Но никто толком так ничего сказать не смог.
Осталось тайной навсегда.
После этого он перестал рисовать.
И исчез. Бесследно. Вышел из дома да не вернулся.
В его навсегда брошенном доме до сих пор находят только рисунки звездного неба.
Никаких портретов.
Прошлым летом, когда я была в Казахстане, я ездила в поселок.
Его помнят, мол, был такой человек. Имени нет, забыли, только помнят, что называли его Рентгеном. Смеются до сих пор над его странностями.
Но рисунков ни у кого нет.
Пропали.
А ведь он был нашим талисманом, к нему ходили, просили рисунок, чтобы все было хорошо.
Перед каждым Новым годом выстраивались очереди. Приводили детей, стариков, животных.
И он рисовал, и жизнь налаживалась.
Больные выздоравливали, потерянное находилось, беременные благополучно рожали.
И жизнь звенела колокольчиком в каждом, кто встречал этого странного человека.
Жизнь проходит. Дни исчезают за поворотом, и только звездное небо все так же молчаливо смотрит на нас.
Звезды всегда молчат.
Вспомнился человек из моего детства.
Эй! Я не знаю, где ты теперь.
Но я помню тебя. Я всегда помню тебя…
P. S. А та девушка и муж ее уехали из поселка в город. В городе встречала их. Детей нет, живут криво, муж пьет, а она… ранние морщинки – седина на висках, уже не разглядеть ее былую красоту.
Вспомнилось.
Это было еще в Алма-Ате, мы с дядей торчали в цирке, дядя репетировал, он у меня был профессиональным джигитом, делал номера на конях.
А я сидела в оркестровом гнезде, читала любимую книжку про жертвоприношения у ацтеков.
И вдруг откуда-то появился он. Виктор Цой!
У нас в городе в то время снимался фильм «Игла».
Мой дядька с Цоем были как-то знакомы. Виктор пришел посмотреть на коней, и дядя (МОЙ РОДНОЙ ДЯДЯ!!!) показал Цою, как садиться на лошадь. И все такое прочее.
Кстати, ту лошадь звали Марусей!
Цой погладил ее, похлопал по белому боку, и Маруся не стала сопротивляться. Он прокатился на ней.
А я ему потом сказала, что у тебя глаза, как у Маруси, грустные.
А Цой мне сказал, что мы все немного лошади.
А я ему сказала: а ты сам придумал?
А он мне ответил, что это не он придумал, а Маяковский.
А я сказала, что такого певца не знаю и группы тоже.
А дядя (мой родной дядя) сказал, что разрешает мне читать все, что я захочу. А если я не хочу, то не заставляет.
А Цой сказал, что обязательно подарит мне книжку такую, и я обязательно захочу ее почитать. Потому что она офигенная.
А потом мне передали книжку, и там были на обложке дарственная надпись и стихи короткие про меня и для меня.
И рисунок, где я с косичками.
А потом я таскала эту книжку всюду и везде показывала. И меня однажды чуть не убила одна фанатка, которая хотела отнять книжку.
И даже вывихнула мне руку.
Но книжку я отстояла.
А потом я много где была, много куда ездила, и прочее.
А потом Цой помер.
И я много плакала.
И дядя грустил, и Маруся грустила, и лошади с книжкиных картинок – тоже.
И у Маяковского был какой-то особенно печальный вид.
Как будто ему хочется глубоко вздохнуть, а нельзя, потому что уже памятник, и каменный, а камень – он тяжелый…
И прошли годы после всей этой истории.
