– А ты знаешь, а у вон той женщины (видишь ее? Такая седенькая) сын был единственный! Он в Чечне погиб. После него осталась запись на телефоне, на автоответчике. Он там смеется и говорит: «Милая Вера, девочка моя серьезная, я люблю тебя, и не сердись, что не подхожу к телефону, меня пока нет дома, я скоро вернусь, помни, что я всегда есть у тебя! Оставь свой номер, и я перезвоню тебе, милая моя, родненький мой оловянный солдатик!»
– И?
– Говорю же, в Чечне погиб. Вера поплакала и вышла за другого. А мама его все никак не может стереть эту запись с автоответчика, понимаешь, у нее теперь никогда не будет другого автоответчика.
– А видишь вон того парня?
– Ну, вижу!
– Он тоже в Чечне воевал. С моим старшим братом в одной школе учился.
– Какой молодой, а уже…
– Ага! Этот парень в нашем дворе живет. Он на той неделе себя бензином облил и поджечь хотел. Кричал как. Еле-еле успокоили, еле остановили. Мой отец водки взял и пошел с ним пить, напоил как следует и спать уложил. Да ты не оборачивайся. Не смотри на него в упор, он этого не любит.
– Красивый парень, очень. Правда!
– Других не делаем. Войной прибитый, но что поделать…
У моей знакомой есть сын, у него синдром Дауна, таких детей называют даунятами. Его Миша зовут. Фамилию не говорю по понятным причинам. Так вот, мама его растит одна и пашет на трех работах, Мишу чтобы прокормить, у врачей наблюдаться, чтобы на лето приличный отдых обеспечить. А Миша уже большой, ему четыре года. Он любит, когда мама спит, взять у нее телефон мобильный и играться с ним, на кнопки нажимать.
А еще он любит, когда при этом кто-то в трубку говорит, Миша слушает человеческий голос, ему нравится.
Мама его вечно перед всеми просит прощения за Мишу, что, мол, вы понимаете, он маленький, он не понимает. Это он вам названивал с моего телефона.
Маму даже уволили как-то за такое. Миша игрался и нужному человеку спать не давал.
А однажды Миша позвонил Лене Жоржевской, и она сначала не могла понять, кто это с ней так шутит, сопит в трубку, и стала ему петь песни на китайском, благо она его в университете учила.
Поет-поет и слышит, как кто-то смеется в трубку, и сама засмеялась от радости. А потом мама проснулась от Мишиного смеха и трубку из его рук взяла и стала прощения просить, а Ленка Жоржевская еще громче смеется и маме тоже песню спела.
Если вам вдруг позвонит кто-то и будет в трубку молчать или сопеть, вы не ругайтесь зря, лучше скажите что-то, вдруг это Миша вам звонит с маминого телефона, Миша очень любит человеческие голоса!
– Ты прикинь, у нас в доме одна баба живет. Муж у нее крутой был, да вот в аварию попал и овощем теперь лежит, под себя ходит. А она верная какая, однолюбка, что ли. Любит его. Оставить одного не может. И как он без нее, ему уход и уход нужен. Так вот, недавно у нее хахаль появился, а что, она молодая, младше тебя, между прочим! Вот тебе сколько лет?
– Тридцать два, скоро тридцать три.
– А ей двадцать пять! Тело молодое, своего просит! Понимаешь?
– Ну да, и что он, хахаль?!
– А я видел, мы же в коммуналке живем, все на виду, короче, он обнимал ее и кричал, мол, не могу я без тебя жить, хочу с тобой.
Она ему: и что, ты будешь моему мужу уколы ставить и капельницы? Утку из-под него выносить? Пролежни его лечить?
Он говорит: буду! Лишь бы ты рядом и лишь бы с тобой быть! Пойми, ты прошлое любишь, а не настоящее, а настоящее – просто мясо, он просто мясо, и все.
– А она?
– Она ему: а ты это ради прописки питерской стараешься, вот и весь разговор. Хочешь прописку, только ты на нее еще не заработал. Но я в твоих услугах больше не нуждаюсь! Дверь вон там!
– Так и сказала?
– Да, так и сказала!
– Маш, ты что, все-таки уходишь от меня?! Но почему? Что я такого тебе сделал?
– Ничего!
– Тогда в чем дело?
– Ты сам знаешь!
– Не знаю! Объясни!
– Дело в том, что тебя зовут Саша, и твоего отца зовут Саша, и твоего деда звали Саша, и твоего прадеда звали Саша, и сына, и правнука, и внука… И, наверное, вся твоя семья произошла не от Адама или от обезьяны, а от Саши! И в вашем доме всегда будут портреты Саш с пышными усами. И все вы – Саши – будете юристами!
– И ты бросаешь меня из-за этой чуши? Ты же беременна, ты что, собираешься одна растить нашего ребенка?!
– Нет, не нашего ребенка, а моего! И я назову его Игорем. И он будет флейтистом! Он будет первым Игорем и первым флейтистом среди ваших бесконечных Саш.
Я сказала ему, что люблю его.
Я сказала ему, что люблю его, и увидела, как он смутился и помрачнел.
И тогда я спросила его:
– Наверное, я такая дура, что сказала тебе вот…
Он строго посмотрел на меня и…
Я заплакала:
– Я точно дура! Зря я тебе сказала.
Он сказал мне, что я дура.
Он сказал мне, что я дура, и протянул платок.
Он сказал мне, что я дура, и протянул платок, и попросил: «Не плачь!»
Он сказал мне, что я дура, протянул платок и попросил: «Не плачь! – а потом глубоко вздохнул: – Все пройдет!»
Я вздохнула оттого, что он сказал, что я – дура!
Я вздохнула и заплакала от его слов.
