– Чашки? Какие еще чашки?
И правда, какие? В этой кафешке уже давно подают чай и все прочее в одноразовых стаканах. И тарелки тоже одноразовые. Из «посуды» только пепельницы и всякие там солонки и перечницы. Ну разве что… Неужели Шура решила этим людям наши чашки дать, те, из каких мы сами чай пьем?
С нее станется… Впрочем, так и есть… Шура рассчитала мужчину и девочку и посадила их к окну. Она зашла ко мне, достала наши чашки… Никогда я ее такой не видела. Что это с нашей рубахой – Шурой? И чего она вдруг так?
А когда я несла им чашку с чаем и еще одну с чаем и сахарницу, как сказала Шура, за счет заведения, у нас повышенный сервис, они смотрели на меня виновато, будто что-то украли у меня.
И мне стало как-то не по себе, я тоже стала чувствовать себя виноватой. Поставила, отошла, слышу спиной:
– Дядя Артур, а папа теперь долго будет в тюрьме?
– Долго, Тамара, долго, пей чай. Скорее, нам сегодня еще долго идти.
В чашках растворяется сахар, его мешают нашими ложками. В чашках тонут два пакетика чая, за счет заведения, повышенный, как его…
Ой, хозяйка же нас убьет и за сахар, и за пакетик. Она же все это пересчитывает и перемеривает. Скупорежница какая!
Шура мне сказала:
– У них чай кончился. Иди и подлей еще кипяточку. И дай им вот… – Она сунула мне какие-то плюшки.
Долго, долго…
И еще кипяточку…
Еще кипяточку…
Тамара, красивая девочка с зелеными глазами, носик с горбинкой, говорит с акцентом. Сказала, что Тамара – это имя царицы. Она тоже немного царица. Навсегда, навсегда.
Позже они ушли, и день был как день, пьяные мужики пили пиво и ругались, дыму было много. Кто-то что-то разбил, кто-то подрался, кто-то поссорился и тут же помирился. Кто-то расстался с кем-то, кто-то встретился, кто-то приставал к нам. Но Шура показала ему, где зимует кузькина мать.
В общем, все как всегда, жизнь есть жизнь…
За счет заведения, повышенный сервис.
И еще кипяточку!
У нас во дворе жила девочка – инвалид, колясочница. Ее мама была из состоятельной семьи, а что такое в нашем дворе состоятельная семья, и в перестройку?
Дома у них всегда было полно и конфет, и игрушек разных, и всяких там мармеладок, и альбомчиков с картинками. Богатство.
А я эту девочку ненавидела! Варя ее звали. Ее мама часто уговаривала нас, здоровых детей, чтобы мы с ней игрались. Приводила к себе в дом и угощала нас со страшной силой. А мы с ней не играли, мы жрать приходили.
У нас почти у всех отцы или алкаши подзаборные были, или по зонам, или вообще никаких отцов. И те из нас, у кого отцы были, завидовали тем, у кого отцы по тюрьмам сидят! А те, у кого сидели, завидовали тем, у кого их вообще не было.
Радости полные штаны. Я потому мат на дух не переношу, в своем Шанхае обожралась. И слез бабьих, и мужиков, которые блюют с утра, насмотрелась.
Так вот, в этом чудесном дворе, где всё было всегда чики-пуки, и красиво, и смешно, жила эта самая Варя.
Со стыдом она наблюдала, как ее мама примазывается к ровесникам, сюсюкает с ними: «Игорешечка, голубочек, приходи с Варюшей поиграть. Варюша, ты же хочешь, чтобы к нам пришел Игорюнечка?»
Игорюнечке, между прочим, уже тринадцать лет, у него уже пушок на лице, он уже с девочками по углам обжимается, а она ему говорит – Игорюнечка!
А Вареньке хочется застрелиться от всей это мутотени. Она с Игорюней в один год родилась, у нее вон уже грудь расти начала.
А мама все мусолит, а мама все сюсюкает, сахаром насыпает.
Я к Варе ходила книги смотреть и на хорошей бумаге нормальной качественной краской пописать. А еще поесть всяких там конфет, да и просто поесть. А на саму Варю глубоко было. Нам всем было поровну на нее, к ее болезни мы привыкли, она нас даже не удивляла, ничего особенного, ну подумаешь, руки-крюки.
А мама хотела создать коллектив детский, чтобы с дочкой дружили, чтобы дочке общение, чтобы она вливалась в круг здоровых детей, адаптировалась всячески. А Варя вешалась с этого общения, от этого круга подранных «семейным счастьем зверенышей».
Мамы, мамы, дорогие мамы! Почему вы такие слепые?
Варина мама ничего этого не замечала. Она ставила чай и щебетала нам что-то очень сладкое – приторное и липкое. Она думала, что мы ее слушаем, а вот вам. Ей казалось, что Варе интересно, весело среди ребят, или она хотела так думать. А мы тырили в карманы все, что плохо лежит.
Варя смотрела на нас и молчала. А когда ее мама спрашивала:
– Варенька, зайчонок, малышка, ты ведь хочешь, чтобы к нам пришли в гости (далее по списку)?
Варенька как обледенелая отвечала:
– Да! – ровным голосом Кая, того самого, что у Снежной королевы в замке заколдованном, да-да, вот таким ровным обледенелым голосом.
А мы бежали к ней за новой халявой. И тайком от ее мамы дразнили Варю и издевались над ней. Кто сказал, что дети – добрые?! Покажите мне этого человека, что говорит такую чушь, и поднимите ему веки!
Варя молчала, день за днем. И кивала, когда просили. И униженно терпела. Маме поддакивала.
Но однажды Варя…
