– Ты православный? Носишь крестик, иконку?
– Не-а. – Вынимает цепочку, а на ней картонный мишка, фломастером раскрашенный. – Дочка подарила, на день рождения. Чтобы со мной ничего плохого не случилось, чтобы я ничего не боялся.
Представляешь, задержался на работе, так она до одиннадцати вечера спать не ложилась, ждала, когда приду, хотела сама подарить. Сидела у двери, ждала.
Она умеет ждать, тихо – без истерики. Доченька моя… Если папа не пришел, это не значит, что с папой что-то случилось, просто папа на работе. Просто папа занят.
Понимаешь?
– Так у вас такая работа… Пожар тушить – это все-таки тебе не балет смотреть…
«Ничего… Она у меня умеет ждать. Если папа не пришел, значит, папа просто занят».
Такие дела.
Сегодня утром я убежала на халтуру, Шура позвала. Шура – моя подруга, она барменша, то есть барвуменша.
С крутым сибирским нравом. Она приехала в Питер, чтобы стать оперной певицей, учится, подрабатывает в забегаловке. У Шуры сильный низкий женский голос.
Она крупная и мощная, как Монсеррат Кабалье. Такую танком не сдвинуть, и двумя тоже.
У нее грудь такая, что вот стол на ней не накроешь, а тумбочку можно, тоже полезная мебель. И кулаки у нее, да такие, что любому промеж глаз. Алкаши ее в забегаловке любят и слушаются, как дети классную даму, в смысле классную руководительницу.
Шура мечтает стать певицей, но ей говорят, что больно у нее вид устрашающий, ей бы малость похудеть. Вот с тех пор Шура худеет. Пока с трудом, борьба идет за каждый грамм.
Шура грубая, матернуться любит, бывает и свистнуть, если что плохо лежит. И мелкие гадости клиентам делает, когда сильно достают. И выпить любит, и трепаться до полуночи с подругами или там друзьями.
А еще она любит футбол – и поиграть, и посмотреть. Дерется с мужиками на равных.
Может челюсть свернуть, одной левой или одной правой. А еще у нее маникюр розовенький с бабочками. Кривенькими и салатовенькими.
Я с ней из-за ее идиотского маникюра все время ругаюсь, а ей нравится.
Сегодня я с ней в забегаловке работала. Она за стойкой, а я мыла посуду и клиентам носила пива, там, и прочее.
Подфартило мне! Дело в том, что напарница Шуры ушла в кредит, то есть в декрет, вечно путаю эти слова, ну не важно. Так вот, весь день светило солнце, и воздух был теплым, и уже стали появляться девочки в коротких юбках и тяжелое зимнее заменили на легкое весеннее.
Мы наливали пива и чай, кофе, раздавали сосиски.
Кафешка была вся в дыму, от сигарет, я плыла сквозь него, как каравелла по волнам, после жаркого дня. Мне казалось, что я на поле битвы, все измучены после боя, контужены, в воздухе – тоска и много дыма.
А потом к нам пришел какой-то уставший молодой человек, выпил кофе и ушел, забыв клоунский парик, он, наверное, на корпоративных праздниках работает или там на днях рождениях. Я за ним – шмыгнула на улицу. А он исчез, и только клоунский парик остался у нас, и наша кошка тут же залезла в него и уснула.
Кроме того, к нам пришел бывший бизнесмен, ну да, когда-то он действительно был крут, а теперь же обанкротился и жена у него померла, но он не сдается, он по-прежнему, гладко выбрит, при галстучке и пахнет одеколоном, дешевеньким, но главное, что держится бодрячком. Это правда очень важно. Он купил себе чаю и пюре.
Они с женой раньше приходили сюда, здесь познакомились. Это было их место… И раньше это была не кафешка с тараканами и беременной кошкой, а настоящий ресторан, от него еще остались какие-то клочья, тряпки, вазочки, как от потасканной жизнью куртизанки.
Сидел, пил, молчал. За столом, который помнил его счастливым и молодым, женатым, любимым, родным и успешным, смотрел в окно, которое видело, как его целовала единственная…
Ел несвежее пюре (а других у нас нет) и пил одноразовый чай из пакетика, в одноразовом стаканчике… Пил, ел, молчал. Вдруг вскочил и выбежал из нашей разливухи на улицу, где как безумные орали воробьи и куда-то неслись огромные, уставшие, ржавые трамваи.
Выскочил и куда-то понесся… Куда же, зачем так вдруг? Не понимаю…
А еще приходил горбатый мужчина, очень невысокий, ростом, наверное, с третьеклашку, с ним девочка. Волосы рыжие, кривые косички, одна чуть выше другой. Они были практически одного роста. Он достал из кармана мешочек, он звенел им как венецианский купец, только в мешочке было не золото, как у купца, далеко не золото.
Потом он долго-долго пересчитывал мелочь из мешочка. Долго – тщательно, он раз за разом пересчитывал, проверял, девочка торжественно снимала с его носа очки, и вытирала их, и снова надевала на его нос. Приглаживала его волосы. А он считал и краснел, видно, что ему было неловко.
Шура сказала:
– Может, у вас трудности, не те очки? Так бывает, если очки для чтения, то…
Мужчина обрадовался, вот он выход:
– Да-да! Очки для чтения, простите.
Она взяла у него мелочь и спросила:
– А что вам?
Мужчина:
– Чаю.
Девочка тут же:
– Без сахара, и мне не надо, я не буду.
Мужчина:
– Тогда и мне не надо!
Девочка:
– Ну хорошо, будем пить один.
Шура крикнула мне, я была тогда у мойки и разговор слышала, чтобы я тщательнее помыла чашки.
