– Слушай, гаденыш, будешь еще мамку пинать, назову тебя Харитоном! И тогда все будут сокращенно звать тебя Харей, Тоней или Ритой! А еще хуже, я нареку тебя, твареныша, Пантелеймоном! И прикидывай сам, как тебя в школе будут дразнить! Ты меня понял, нет?! И будешь ходить как лох!
Малыш в животе испуганно затихает.
Я:
– Ой, а если девочка родится?
Она:
– Все равно назову Харитоном! Знал чтоб, чертеныш!
Малыш в животе уже совсем притих, в шоке наверное. «Назову себя я Гантенбайн!» – наверное, подумал он и совсем застыл, а то ведь мало ли, мамка строга и сурова, как советская пресса. От нее всего можно было ждать, даже правды.
Я:
– Ничего-ничего, зато его можно будет ласково называть Харитошей.
Малыш вздрогнул в тоске и, кажется, заплакал.
Я:
– Или Харитончиком!
Малыш мысленно послал мне луч смерти и чуть не завопил: «Тетка, дура, заткнись! А еще лучше уйди, просто уйди!»
И я встала и ушла.
Все-таки воспитание детей – это великая сила!
А вы говорите, Макаренко, Спок!
Ерунда!
Чуть что – и всё: «Назову тебя Харитоном!»
Надо взять это себе на вооружение. Если кто меня обидит, я кааак размахнусь и назову чем-нибудь тяжелым! Учтите!
Мальчики Корешковы, близнецы, пристали ко мне:
– А корова – млекопитающее?
– Да! Она кормит теленка молоком, значит, млекопитающее.
– А как?.. (О, дети городских джунглей, никогда не видевшие живую рогатую!)
– У нее вымя есть!
– А вот еще… Ну скажи! А вот ящерица, она млекопитающее или нет?
– Да!!! Отстаньте от меня!
– Ага! А где у нее вымя?
Из недавнего…
Мальчики Корешковы, близнецы, получили в подарок на день рождения фикус в горшке. Это мама Корешкова расщедрилась. Мальчики радостно украли у папы Корешкова водочку и давай фикус поливать! Для опыта.
Фикус стал после этого как-то очень кривенько расти, но выглядит очень даже счастливым. Такой счастливый кривой фикус.
А по телику шла передача про то, что женский алкоголизм неизлечим.
Мальчики Корешковы спрашивают:
– А ты не знаешь, фикус это он или она? И если это она, то что, она уже алкоголичка? И что теперь? Она умрет? И где у нее печень?
Я молчу, не знаю, что ответить. Смотрю на фикус, а он по-прежнему кривой и довольный жизнью. И, видимо, не против еще по сто. У них, у Корешковых, даже фикусы пьют! Это семейное.
Я сегодня бегала по городу туда-сюда, дела разные, работа. Лечу по улицам и вдруг слышу крик, женский, истошный:
– Вы не видели рыжего мальчика? Сашей зовут! Мальчика не видели? Я только отвернулась, а он пропал в толпе. Ему восемь лет…
Женщина кричит, в глазах – ужас, слезы… Уставшая, измученная (морщинки у уголков глаз стали еще глубже), волосы мокрые от дождя, в руках – авоськи.
А люди – мимо, мимо…
Я встала рядом с ней, к нам дамы прохожие присоединились, крутим головами. Где он может быть, рыжий? Вдруг увидим где?..
Она нам:
– Рыжий он такой! Глаза зеленые. На лбу царапина!
Мы с дамами бегаем вокруг, ищем в толпе…
Я:
– Нет его нигде, не видать! Может, его в другой стороне поискать?
Она:
– Нет, нужно стоять здесь – там, где потерялся. Он захочет вернуться, а меня нет на месте…
Дамы:
– Точно! Надо здесь стоять! Еще постоим, а потом пойдем за милицией.
И вдруг…
– Мама! Я здесь! Я думал, ты потерялась! – Мальчик бежит к ней из толпы.
Женщина:
– Что ты сказал?
Мальчик:
– Мама…
Женщина уронила авоськи и обняла мальчика. И снова заплакала – от счастья.
А мальчик вздохнул:
– Ты совсем промокла, моя мама. – И поправил спадающий капюшон. Мальчик поправлял его, а капюшон все равно спадал, оставляя волосы, и без того промокшие, без защиты. У мальчика на кепке был козырек какой-то смешной. И с него на лоб капали дождинки.
Женщина:
– Ты меня мамой назвал! Наконец-то!
Какая-то бездомная собака подкралась к ее авоське и украла оттуда кусок мяса.
А женщина и мальчик не заметили этого.
Дамы облегченно кивнули друг другу и разошлись – всё в порядке!
Я не знаю и знать не хочу, что это за история.
Может быть, это история примирения матери и сына…
Может быть, это история усыновления: мальчик долго не решался, а теперь все-таки назвал женщину мамой.
А может, это история мачехи и пасынка… Они прожили вместе долго и наконец-то полюбили друг друга, и мальчишка впервые признался в этом.
А может, это история выздоровления? Мальчик долго-долго не мог говорить после какого-нибудь нервного потрясения, а теперь смог.
Я не знаю, что это за история.
И, если честно, я знаю только одно: что им это далось нелегко. Дорого они за это заплатили – это видно, это понятно.
Он назвал ее мамой.
Признал себя ее сыном.
И это, черт возьми, хорошо! Радостно это!
И пусть бездомная собака украла мясо – не страшно.
– Мама! – сказал мальчик. И она заплакала. И улыбнулась так, что мне тоже захотелось улыбаться…
И стало ясно, что еще стоит надеяться, стоит беречь в себе тлеющий огонек, стоит!
И еще, когда я смотрела на них, я поняла, что дыхание человека – это самое чудесное, что есть на этой планете. В нем – жизнь. И страшно, когда оно прекращается, но когда оно замирает от счастья – это и есть те самые минуты рая, которые стоит сохранить в себе.
