Есть у меня длинная история. Про больницу. И про «мамскую» любовь. И вообще мысли разные, наверное банальные и глупые, о жизни и не только. Хочется сказать.
Это в больнице было. Мы с ней познакомились в коридорах, в тишине больничной. В предродовом отделении, там, где лежат беременные женщины, круглые, как румяные яблоки. Они называют друг друга «девочки». И одна среди них, не в общем гуле, а такая, отдельная, про нее говорят – «бабушка». Волосы седенькие. Из области, из села какого-то, продавщица, кажется. Любит балет, цирк и сахарную вату. Ей уже сорок с гаком, а она… В первый раз беременна. Смеются над нею девочки, шутят.
«Бабушка» на них не смотрит, бабушка молчит.
Ей говорят врачи:
– Ты зачем забеременела, кто тебе разрешил с таким сердцем, да с таким позвоночником, с таким телом кривым-корявым, больным насквозь, дитя вынашивать? Ты же помрешь! Аборт надо было делать. Почему не сделала?
Она смотрит им в глаза, как ребенок на учителку:
– Так ведь живой ребенок, и сердце бьется. А после и время прошло. Нельзя стало. Говорили, искусственные роды можно. А он ведь живой. Как же его, значит, частями вынимать?
Врачи смотрят, суровые, уставшие:
– А если даун родится или больной какой? У тебя же генетика! У тебя же Чернобыль за плечами, сколько тебе тогда было, в Чернобыле-то?
А она:
– А двадцать с чем-то и было. Это же мой ребенок, родненький, какой бы ни родился, моя кровинка, может, другие и в роддомах оставляют, бросают деток, а я – никогда. Как же вы не понимаете, я же первый и последний раз в жизни беременна! Это же просто чудо какое-то, что смогла.
Врачи кивают:
– Да, чудо.
Я сижу в саду больничном, где бродят тенями больные из разных корпусов, слушаю всё это и зябну от холода.
У «бабушки» – муж-калмык. Такой мелкий, но жилистый, крепкий, с меня, наверное, ростиком. Старше ее. Они поженились недавно: встретились два одиночества, схватились друг за друга, как утопающие хватаются за соломинку. Стоят на краю обрыва, за руки держатся, дети трогательные. А им говорят: «Нельзя!», им говорят: «Она помрет, и ребенок не выживет!» Им говорят: «Зачем вам на старости лет? Нашли чем маяться! Завели бы собаку».
А они гладят ее живот, и ласковое ребенку шепчут. Она по-русски, он по-своему, по-калмыцки. «Мы тебя любим, мы тебя ждем», сдувают пылинки, молчат и слушают, что там, в животе, бьется ли сердце. Муж сделал трубку деревянную, как у акушерок, чтобы слушать, – самоделку. Слушают, по очереди друг другу дают. С сыном перестукиваются.
Врачи говорят:
– Для нее беременность – смертный приговор.
Боги и святые, Христос и Будда смотрят с небес и тяжело вздыхают.
У нее в руке диктофон, дешевенький, такой, помните, с кассетами? Она в него каждый день – песни, сказки, былины, случаи смешные, истории, советы, как дом содержать, как огород засевать. И про то, как жить. Просто и ясно.
– Живи, сынку, ровно, прямо, как по дороге идешь. Под сильных не прогибайся, слабых не бей, себя блюди, честно работай, говори правду, если хочешь петь – пой, хочешь молчать – молчи. Врунов не слушай – молчунов держись. С молчунами вернее путь. А если помру и останешься без мамки, не печалься, ты из нашей породы, сможешь без мамки, я ведь смогла… Без мамки, без отца.
Говорит ему о своем сиротстве, о Чернобыле, о ПТУ, о том, как вывозили их из города. Про то, как папу встретила да сначала не приняла. Как он ее добивался. И как все-таки полюбила его на старости лет, и вдруг чудо случилось.
Боги следят с неба. У нее крестик, у него благовония торчат из кармана, руки перепачканы краской – он строитель. Портрет Будды в кармане рядом с ее портретом и фото УЗИ, на которой крошечка-малыш. Все вместе.
– Милый мой мальчик! Что же ты волнуешься, что беспокоишься? Мама всегда рядом, господи, да теперь такие технологии, что и не обязательно живой быть, чтобы любить тебя. Вот записи голосовые, на камеру отец меня записал, сфотографировал. Я тебе книжек самодельных наделала, писем написала много. Каждый день пишу, чтобы, если что вдруг случится, ты без маминого голоса не остался. Мне бы сейчас мамкин голос услышать… Да откуда же?
Брожу за нею тенью, подслушиваю, втягиваю в себя каждый ее «мамский» звук, тепла в нем столько, любви нежной материнской, что на душе светлеет и жить не страшно.
Калмык ее седенький кроет себя матом:
– Что же я, дурак такой, позволил ей ребенка вынашивать! А если погибнет она, куда же я без нее?.. А теперь поздно, теперь всё.
«Бабушка» не каждый день на улицу гулять выходит. Иногда под капельницами лежит целыми днями. Говорят, что кровь ей чистят, сердце лечат, химией жизнь спасти хотят.
А «бабушка» и не боится, бодрится всё:
– Пусть малыш родится, пусть он живет. Мне за него и помереть не страшно. Я-то пожила, а у него все только начинается. В конце концов, наша жизнь – это те люди, за которых умереть не страшно, за которых жизни не жалеем. А без таких людей и жить незачем.
