Калмык до смешного суеверен. Зеркала спрятал, волосы жене стричь не разрешает, красить их не дает, яблоки носит только зеленые, вязанье отнял. Дрожит, как тростинка на ветру. Любое желание жены тут же исполняет – из еды чего-то привезти, книжек, цветов…
И молится, молится. Тихо, шепотом, по-калмыцки.
Девочки смеются:
– Вот бабка и дедка, слепили колобок!
А «бабка» и не бабка вовсе – красивая она, старинной красотой, я такие глаза на старых фото крестьян видела. Крестьянская крепкая красота. Не ровня городской бледности.
Не понять девочкам, по какому краю идет эта женщина, чтобы матерью стать, малыша в жизнь пустить.
На диктофон записывает для сына, которого, может, и не увидит никогда:
– Ты у меня под сердцем шевельнулся сейчас, знак как будто подал, мол, живой, мол, дышу, сердце бьется мое, мама! Как Гагарин, из космоса на планету просигналил: «Земля, Земля, я живой!» Из какого такого мира, с какого света – не знаю, родное мое дитя. Господи, как же я люблю тебя, малыш!
И кружит-кружит по дворику, поет колыбельные песни в черную коробочку. Если малыш без мамы останется и однажды ночью уснуть не сможет, будет плакать, то отец ему кассету поставит – глядишь, малыш и утихнет под родной голос. Он же вот под сердцем у меня, живой, знает мой голос, дети же все слышат, все понимают, рождаются – и все равно помнят, узнают мамин голос. Ученые это доказали. Технологии!..
Какая роскошь – мамин голос. А я и не знала. Вот наберусь сил, выпишут, буду маме звонить. У меня мама есть… Как хорошо, когда мама есть! Не ценила толком, а теперь вот он у меня, перед глазами, подвиг человеческий, житейский подвиг, каждый день, наверное, такое на свете происходит, а вот вижу – и сердце ухает, как будто в пещеру кто-то крикнул: «Помогите!»
«Бабушка» говорит в диктофон:
– Умереть достойно так же важно, как и прожить достойно. Не скуля, не плача, без нытья и соплей. Не беги в темноту, к свету тянись.
И коротко – про то, что такое свет и какой он бывает, и про ангелов, и про бесов, про рай и ад, про грусть и совесть. Про все, что нужно человеку в жизни знать, чтобы быть человеком.
– Сыночка, мы, когда тебя еще не ждали, с папой ездили в паломничество, по святым буддийским местам, в Бурятию там, на Байкал. Видели ламу Итигэлова, он не жив и не мертв – в нирване он много лет. Лазили в пещеру одну, святую, там нужно в темноте рукой песок зачерпнуть, если будет в нем камушек, значит, будет ребенок. Сколько камушков, столько деток. Я зачерпнула, достала – один. Мудрецы местные сказали: «Мальчик. Береги себя, чтобы чудо случилось».
Врачи ее ругают, сказали, никаких камешков на операцию, объясняют, что такое кесарево сечение, рассказывают про наркоз и антисептику. Она просит:
– Можно возьму, мне так спокойнее, это для сына!
Отказали:
– Не стерильно!
Плачет.
Встретились в коридоре: что же делать? Смотрим друг другу в глаза, думаем напряженно – и придумали, хитрые бабы, в волосах спрятать. Никто не найдет. Заплетаю тяжелые косы, как девочке на переменке. Тороплюсь: вон уже каталку везут, пора в операционную…
Увезли. Мир замер. Затих. Часы только тикают, как на бомбе таймер, – отмеряют секунды до взрыва. Муж схватил папироску, в зубах зажал, молчит. И только огонь на зажигалке трепещет. Дыхание прерывистое, через раз.
И запись последняя на диктофоне:
– Всё, увозят нас с тобой на операцию, маленький. Только и сказать успеваю, что очень тебя люблю, кровинка моя…
А стрелки бегут, бегут. И девочки больше не шепчутся, и только скрип двери рвет эту тишину.
Калмык молится Будде, кланяется, губами одними что-то лепечет. Глаза, устремленные в пустоту. Туда, в коридор, куда увезли любимую.
«Бабка и дедка слепили колобка…»
Тянется время, нервы натянуты, скрип двери – как железом по стеклу. Секунды как годы – долгие, медленные, глубокие. Ноги ватные, себя не чувствую.
Привезли. Живая! Ребенок живой, здоровый, несмотря на, вопреки всему. Врачи снова пожимают плечами:
– Как это? Это что?
Боги – Богородица, Христос, Будда, Аллах, да вся братия их святая, что есть на небесах, – облегченно вздыхают и отправляются по другим делам: их много.
И кажется, секунды снова стали бежать быстрее, и дышать стало легче, и воздух потеплел…
…А потом я буду сидеть на лавочке, во дворике, и писать имена тех, за кого мне не жаль пройти по краю и отдать свою жизнь. И список окажется длинным. И жизнь окажется у меня длинная, глубокая, широкая – моя кипучая жизнь, которая состоит, как учила «бабушка-мама», из людей, за которых легко пойдешь на смерть.
А у вас длинные списки? Вы пробовали такое написать? Я вот написала.
Ночь. Все нормальные люди спят. Только мы, дуры – Ольга, Вика и я, – не спим. Вот Юра Ольге позвонил, сказал, что с женой развелся, Ольга ему: так давай поженимся! Он молчит. Так и поругались!
Юра звонит, просит:
