А клиент тоже оказался из Южной Африки, и по-людски он ни бум-бум. Зато сияет, ну просто олимпийский Мишка, дитя всех фестивалей мира. Бракодельщицы кивают и торжественным тоном объявляют мне: «А не хотите ли вы, уважаемая, купить у нас картошки мешок или, например, четыре ведра яблок, тетя с дачи привезла?»
– Сколько? – «дружественно» спрашиваю я.
– Всего восемьсот ре. За все.
– Вот еще пару раз замуж схожу, тогда поговорим.
– О’кей! – отвечают бракодельщицы и тем же торжественным тоном обращаются к моему африканскому другу: – Тогда объявляем вас и ждем после обеда.
Значит, выходим мы. Я хмурая и злая, ну просто живое воплощение климакса. И мой «сияющий медальон» со мною. На пороге я ему карточку, и адью. А он от радости обнял меня и давай в обе щеки целовать. Тут его жена, вся такая чудесная, в шелковом платье ярком. Стоит, молчит. Он ей карточку, что-то лепечет, она кивает, улыбается. Он одной рукой меня обнимает, другой ее. Она такая счастливая, карточку к губам прижимает.
– Потом он на тебе женится, и ты гражданство получишь, – говорю.
А она кивает, от счастья смехом заливается. И я не удержалась и давай улыбаться. И тут климакс прошел, и юность Бонч-Бруевича куда-то испарилась. Что со мной, понять не могу, но бросилась я их обнимать. Сначала ее, а потом его. И он поцеловал меня, кажется, в щеку. Раздался дикий вопль. Оборачиваюсь – вижу Димку, стоит передо мной лысый, как в зрелые годы Котовский. Смотрит на меня совершенно дикими глазами, делает резкий шаг и бросается к африканцу. Завязалась драка. Жена кричит, я бегаю вокруг, пытаюсь разнять, вмешаться, и хоть бы хны. Кудахчу, в общем. Ну, просто Зита и Гита.
А потом, ну что потом? Менты, машинка, лампочка мигает, и мы вперед по неоновой трассе в «бобике». Да, это была самая экстремальная из всех моих свадеб. Да уж, кто глупо родился на этот свет, тот глупо на нем и проживет.
И самое главное, когда мы сидели в «бобике», Димка смотрел на меня, и я смотрела на него. И никто из нас не отворачивался, и не краснел, и тем более не бежал в парикмахерскую.
Признаюсь, я влюбилась. Снова и безответно. Ну, а какого еще ответа вы ждали, в моем безнадежном случае? Итак, с первой цифры.
В телеведущего. Каждый вечер я садилась перед телевизором, прямо на пол. А потом медитировала на него с грустными песнопениями, или, как утверждает моя мама, с завываниями.
В минуты особого экстаза раскачивалась. Я, наверное, глупо выглядела: сидит такая бледная, в волнении, раскачивается, поет, и перед кем, то есть – чем? Перед теликом! Глупо! Особенно если учесть, что по телику крутят программу новостей, и ничего более.
А я вам скажу, я все равно смотрела, даже если мой любимый вел программу «Сельский час». Любила потому что, и все.
Когда моей маме это надоело, она спросила меня: а не пойти ли тебе на этот телеканал и не устроиться ли тебе туда хоть кем-нибудь? Ведь все равно же ты ничего не делаешь, только дуриком сидишь и воешь в пользу бедных…
И тут меня как будто яблоком долбануло! Я вскочила, моему милому смотрю в глаза, а не как обычно: я на полу, а он сверху вниз…
Короче, пошла я. О, братцы мои, что это была за песня! Вой стаи волков по сравнению с этим просто хор мальчиков-с-пальчик. Нежненький такой.
Ну, обо всем по порядку. Перво-наперво меня все-таки взяли работать на телик. Кем? Рекламщиком. Я побегала в этой роли месяцок-другой, расписывая возможным клиентам всю прелесть размещения их рекламы на нашем канале.
– Кто же смотрит ваш канал? Полторы целых, ноль десятых старушки? – усмехались они.
– Нет! – твердо напирала я. – Нашим каналом любуется все зрелое население нашего города и большая часть области. – И смотрела на них, как партизанка на фашистов. И те сдавались. И давали рекламу собачьих поясов, каких-нибудь массажеров, горного мумия и даже отмазки или отсрочки от армии.
Каких только начальников я не видела, каких фирмочек-однодневок «Рога и копыта» я не посетила! Моя крыша была на грани.
Милый читал подводки к новостям. И проходил по коридору, не оборачиваясь на меня. А я все время держалась за сердце. Пока наконец оно не начало болеть.
И вот однажды… Я снова проходила мимо его кабинета и в тысячу первый раз уронила ручку, поднимая ее, не успев выпрямиться, я на миг задержала взгляд на его двери.
Глубоко вздохнула и услышала сзади:
– А это наша Лерка.
– Это лучшая ее часть? – спросил родной до боли голос.
И я вскочила.
– Вы, кажется, уронили ручку, – спокойно сказал он и пустил холодный смайл. Ну просто реклама «Орбита», тридцать три – и все сияют, как начищенный лимузин. И холодно проезжают мимо. Пока! По моей щеке – капля из глаз и…
– В общем, пока Ира в отпуске, Лерка будет с вами. Лер, мы потом поговорим об этом. А сейчас, – взгляд на часы, – извините, пора.
