Государыня бросила снимки на стоящий у кушетки столик с фотографическими карточками в скромных рамках и вернулась к прерванному занятию, заскрипев пером по бумаге. Влас потянулся к столику и застыл от неожиданности. Рядом с фотографиями в свете канделябра переливался золотым шитьем черный муаровый молитвослов. Влас мог прихватить его вместе со снимками и уже даже решился на этот шаг, но в последний момент струсил. Побоялся, что воровство заметит Вырубова. Или лакей. Переводя взгляд с погруженной в свои дела государыни на ее подругу, целиком и полностью занятую шитьем, на индифферентно уставившегося в стену лакея, Влас собирал снимки, понимая, что упускает шанс, но так ничего и не предпринимая. Пробормотав слова извинения, двинулся к дверям, в сторону дожидающегося лакея. Тот распахнул двери будуара, пропустил Воскобойникова вперед и, обогнав фотографа, двинулся по затхлым коридорам к выходу. Влас следовал за ним.
Всякий раз, бывая в любимом монаршей четой Александровском дворце, фотограф поражался ретроградности здешних обитателей. Казалось, на дворе не двадцатый век с телефонией и рентгеном, а восемнадцатый, а то и семнадцатый. Ничто в этих стенах не изменилось почти за триста лет. Патриархальность лежала буквально на каждом предмете. Влас уже перестал удивляться, когда мимо пробегал такой отживший элемент, как королевский скороход. И пробегал не просто так, а в той же самой шапочке с пером, в которой доставлял королевские депеши в пределах дворца его дед и даже прадед. Да и сам государь-император запросто, по-домашнему расхаживал по покоям в подпоясанной шнуром с кистями алой косоворотке старорусского образца, время от времени поднимая вопрос — а не вернуться ли к обычаю предков и не издать ли указ, обязующий носить при дворе сарафаны с кокошниками и кафтаны с боярскими шубами?
Полина поджидала жениха у дверей. Схватив за руку, приникла к плечу и горячо зашептала:
— Сегодня в «Колизеуме» фильму дают! «Великая страсть» называется! Влас Ефимович, давайте сходим?
