Теперь Коль с большей осознанностью листала книгу Мисимы. В рассказе «Патриотизм» с мучительными, исполненными любовью подробностями описывалось двойное самоубийство – так называемое синдзю – японского офицера и его жены. Особенное внимание уделялось выпусканию кишок мужчиной. Коль почти представляла, как Мисима вспарывал себе живот и записывал наблюдения. Читая рассказ, она вообразила раны и кровь, и у нее так закружилась голова, что пришлось на несколько мгновений отложить книгу, лишь бы успокоить дыхание.
На что намекал молодой человек этой книгой? Неужели он – ее муж, одержимый ею и наконец выследивший… а теперь предлагавший вместе совершить этот самый беззаветный из романтичных поступков? Умереть вместе в ритуале синдзю?
Коль снова подняла взгляд на бессмысленное мельтешение цветов на экране видеофона. Насколько тщательно проверяла та секретарша в приемной на самом деле? Не нужно ли самой попытаться поговорить с доктором Руди?
Что, если Руди сохранил запись для своих собственных целей? Для развлечения? Может, сейчас он смотрит на первую брачную ночь Коль и ее мужа глазами Коль?
Может, наблюдает за тем, как ее насилуют на парковке, и находит это возбуждающим?
Мысль настолько ужасала, что Коль вздрогнула. Но ведь мужчины именно такие, правда? Во время опросов они открыто признавались, что пошли бы на изнасилование, если бы знали, что это сойдет им с рук. Признавались, что это их главная сексуальная фантазия. Мужчины хотели – мужчины брали. Коль снова подумала о глядевшем на нее из окна энтсе, о его лице – лице всех мужчин, – лишенном лживой плоти, фасада цивилизации, сохранившем лишь провалы глаз и усмешку смерти.
Наступила ночь. Коль включила музыку. Заварила чай. Подошла к окну.
Завтра она вернется к работе. И возьмет с собой пистолет, как делала всегда… Хотя в последнее время она стала носить его в кармане платья, а не в сумке на плече. И если молодой человек придет снова, она наставит на него пистолет и потребует, чтобы он назвался.
Если он окажется насильником, она выстрелит ему в лицо. А если он окажется ее мужем, то она выстрелит ему в сердце, потом выстрелит в сердце себе, потому что синдзю означает «внутри сердца». И тогда они с мужем соединятся, будут снова навеки связаны. Смертью. Они станут одним целыми.
Прошла маневровка. Вспышка искр на секунду осветила чучело из плоти, подвешенное к окну напротив… Теперь уже едва узнаваемое – почти развалившаяся кучка рваных ошметков.
Земная колония Пакстон, которую ее жители без обиняков прозвали Панктауном, была плавильным котлом преступлений и извращений тысячи планет и дюжины измерений, а его ярким примером был бар «Кривая усмешка».
Пока официантка, которая сквозь дымную пелену этого плавильного котла принесла двум мужчинам баллончики с успокоительным газом, не оказалась прямо над посетителями, она даже не напоминала человека из-за геометрических имплантатов под кожей, превративших ее лицо в многогранный драгоценный камень из живой плоти. Только глаза сохранили некоторую природную симметрию. Ну что ж, дайте время.
Без сомнения, женщину не впечатлила одутловатая, изнуренная, несвежая красота Йолка, поскольку шрамы на его лице появились естественным путем, а не были созданы избирательной художественной деформацией. Йолк состоял в профсоюзе и большую часть ран – и физических, и иных – получил во время беспорядков, которые переросли в Профсоюзную Войну. Он сражался на стороне рабочих, его наградили как героя. Его вербовка и обучение на детектива для ТОП – Трудовой Организации Пакстона – были данью уважения. Но это случилось двадцать лет назад. Йолк больше не был тем вспыльчивым и вдохновенно-злым молодым человеком. Он стал просто злым… и при этом очень усталым. Двадцать лет в Панктауне могли подорвать энтузиазм самого упорного гуманиста, но Йолк никогда не был святым, а был всего лишь простым рабочим с естественным чувством справедливости. С другой стороны, возможно, не таким уж и простым… настолько же простым, насколько его чувство справедливости было естественным.
Его соседом за столиком был Скурф, информатор синдиката. Помимо прочего, Йолк был опустошен еще и потому, что долгие годы пытался держать синдикат подальше от ТОП, насколько это удавалось. Из-за чего нажил в профсоюзе множество врагов и лишился шансов на дальнейший карьерный рост. Йолку был нужен не синдикат, а те функции, которые выполнял для него Скурф, и даже при этом он не испытывал большой любви к этому типу.
Йолк брызнул крошечную струйку газа себе в горло, тихо кашлянул и пробормотал:
– Продолжай.
– Продолжай, – передразнил его Скурф. – Ладно, дело в том, что… Я слышал, странные дела творятся в «Мангаудис Кристаленс», что на Промышленной площади. Бывал там когда-нибудь?
– Шесть лет назад, угроза опасного материала для сотрудников. Мы вызвали работников здравоохранения, они наложили штраф. Стандартное дерьмо. Продолжай.
– Ну, никто ничего определенного не говорит, но мои уши подсказывают, что сотрудники на самом деле не управляют процессами. Думаю, сейчас это завод-самотык.
