С чего-то вдруг вспомнилось, что маленького Рахманинова, если он шалил, мать в наказание сажала под рояль. Наверное, Илья рассказал? А кто же еще… И как Сережа не разлюбил нависавшего над ним мучителя – громоздкого, черного? Жизнь ему посвятил. Смогла бы она так же воспарить душой над тем же самым инструментом, над большим домом Рахманиновых, над усадьбой, которую вскоре придется продать за долги… И видеть не решетку пыльных реек над макушкой, а пронзительной синевы небо с каемкой причудливых облаков, мягких и пушистых. И слышать слаженный хор птиц, не различимых глазом, и застенчивый плеск тихой реки, и затихающий вдали цокот копыт… Колокола… Всеми этими звуками детства он позднее наполнит свою музыку, всех простит, ни на кого не затаит обиду.
«Уж не святой ли он был?» – задумалась она, слушая рассказы Ильи, для которого Рахманинов находился к Богу ближе всех остальных. И поняла, почему вспомнила о нем сейчас: из-за двери с номером кабинета доносилась тихая печаль его «Прелюдии». Может, ее играли и в тот день, когда не замеченное никем чудовище тащило к залу окоченевшее тело собаки?
Почему великая музыка не остановила убийцу? Он настолько глух? Или от ненависти заложило уши? Швырнул этот страшный человек труп под открытую крышку рояля или положил аккуратно? И какой вообще в этом смысл? Ритуальное убийство? Намек на что-то?
Обмирая от ужаса, Катя взялась за ручку двери, за которой скрывался концертный зал, и потянула на себя.
– Заперто! – вырвалось у нее.
Сожаление, явственно прозвучавшее в голосе, подчеркнуло, до чего ей хотелось проникнуть на место преступления. И страх не остановил бы ее. Но не ломать же дверь… Тотчас выскочат училки, зашипят, вызовут охранника, и тот в два приема выкинет журналистку за порог.
Катя поспешно отступила от двери: «Ладно. Потом». И направилась к приемной директора, куда и должна была зайти с самого начала. Одинаковые коричневые двери мелькали с обеих сторон, точно подхваченные ветром бурые осенние листья. За которой из них проводил уроки Трусов? Ученики любили его? Хоть вспоминают сейчас?
Ее несло все быстрее, и почему-то страшно было оглянуться, словно за спиной коридор сворачивался гигантским рулоном, способным расплющить, если Катя хоть чуть-чуть замедлит шаг. Тянуло побежать, но это выглядело бы дико, и она удерживала себя изо всех сил.
В приемную влетела, запыхавшись, и выпалила:
– Здрасьте! Я из газеты…
Легенду Илья подсказал, а ей оставалось только пробить информацию: в этой школе и впрямь оказался юбиляр и как раз по классу фортепиано – должно же хоть в чем-то везти. Только вот…
– Директор занята. – Секретарь смотрела на Катю поверх очков абсолютно бесстрастно: молода больно, чтобы выглядеть опасной журналюгой.
«А вот я не буду с тобой спорить», – злорадно подумала Катя, незаметно вытянув шею.
Илья говорил, что шейка у нее трогательная – беленькая и тоненькая. Когда они ссорились или он сердился на нее, Катя всегда использовала этот прием, и работал он безотказно.
– Кто может злиться на гусенка? – бормотал Илья и смягчался, обнимал ее, целовал шею.
– Мог бы и лебедем назвать!
– Ты? Лебедь? С таким-то характером? Я тебя умоляю… Настоящий гусь!
– А как же зайка?
– А-а, я и забыл. Точно-точно, ты моя зайка. Мой любимый зайчонок…
Что подумала, глядя на нее, секретарша, Катя не стала выпытывать. Какое ей дело до мыслей этой кикиморы? Протянула жалобно:
– А вы не поможете? Мне дали задание написать о вашем юбиляре. – Ловко вытянув из сумки блокнот, она пролистала его и нашла имя. – Миханошина Елена Степановна. Есть у вас такая?
– Еще бы не быть, – отозвалась «кикимора» неопределенным тоном. – Но у нее урок.
– Я подожду.
Нахмурившись, «кикимора» глянула расписание и разочарованно признала:
– Ну да. Последний урок. Ждите.
Это прозвучало приказом, отчего Кате захотелось резко смести со стола все дурацкие подставочки, кипы бумаг, фотографию в рамке – было не видно, кто на ней. Но сейчас она не могла себе позволить обижаться, и голос прозвучал ласково:
– А какой у нее кабинет?
– Вы в коридоре собираетесь тор… ждать?
– Да я не хочу отвлекать вас от важных дел. Тут же все на вас держится, уж я-то знаю! Тоже секретарем работала.
Сама удивилась, как легко соврала, как бы между прочим. Может, она прирожденная лгунья, только не догадывалась об этом?
– Вот как?
Показалось или скользнуло подобие улыбки? Секретарь сняла очки, как последнюю преграду, и произнесла уже совсем человеческим тоном:
– Может, вам чайку?
Катя робко оживилась, ресницы умоляюще затрепетали:
– А вы со мной? Тогда не откажусь.
И вскоре они уже переместились за накрытый вязаной салфеткой столик в потайной комнате, о которой, может, и учителя не все догадывались. Чай с бергамотом, сахарное печенье, конфеты ассорти, наверняка оставшиеся с первого сентября…
«Даже если ничего не выясню, хоть пожру». – Катя блаженно зажмурилась, нюхая душистый чай:
– Ох, как я давно такой не пила…
– Мама вам не заваривает?
Первая попытка влезть в ее жизнь. Горестно потупившись, Катя прошептала:
– У меня нет мамы… Я сирота.
«Простите, родители!»
Неловко звякнула чашка.
