Слушая, как они яростно шепчутся в противоположном конце мансарды, Полина безмолвно приподнималась и опускалась над распростертым телом Влада. Его руки беспорядочно скользили по ее груди, животу, бедрам, распущенные волосы приятно щекотали спину, а голову покалывало от удовольствия. Близость с Владом была ей приятна, но потом почему-то всегда становилось неловко и даже стыдно, словно она изменяла с ним самой себе или некоему человеку из будущего, которого могла полюбить по-настоящему. С Владом все было слишком ровно и спокойно, они еще ни разу не поссорились… Полина не сомневалась: он любит ее и скучает, пока они каждый в своем вузе, потому без конца и присылает сообщения в «Телеге», хоть и знает, что ей некогда отвечать. Влад был заботлив и нежен, рассказывал интересные вещи и забавные исторические анекдоты, но Полина понимала, что если вдруг он исчезнет из ее жизни, она даже не всплакнет. Разве такое можно назвать любовью?
Когда он уснул – совершенно счастливый, в этом она была уверена, – Полина выбралась из постели, накинула прозрачный халатик и подошла к окну, в которое бессовестно подглядывала луна. Конечно, ночное светило и не такое видало, его было ничем не удивить, но Полине стало не по себе из-за того, что они занимались любовью у кого-то на глазах. Ваня вроде бы ровно похрапывал, его стесняться не стоило, а у Вуди с Лизой свои упражнения в прекрасном…
Глядя на россыпь звезд, здесь, вдали от Москвы, более заметных, Полина думала о своей роли в том студенческом спектакле, который сейчас они ставили по современной пьесе. Она играла девушку, неожиданно выясняющую, что выросла в приемной семье. Режиссер-старшекурсник был недоволен спектром эмоций, выдаваемых Полиной.
– Ты потрясена, а не просто удивлена! Вся твоя жизнь перевернулась с ног на голову! А ты хладнокровна как… рыба… Ты вообще умеешь играть?!
Ее оскорбили эти слова, и она едва не расплакалась, но сдержалась, потому что давно привыкла таить в себе все главное. Самым обидным почему-то показался не последний вопрос, а слово «рыба» – сразу вспомнилось, что так же ее назвал первый мужчина, пытаясь оправдаться, почему бросает ее, шестнадцатилетнюю. Сколько ему было тогда? Где-то под сорок… Он не сумел вызвать в ней ответную страсть и ее же в этом обвинил. Тогда Полина тайком плакала всю ночь, а к утру решила: надо радоваться, что она хотя бы не забеременела и не сломала себе жизнь…
– Я так и останусь «рыбой», если не узнаю настоящей страсти, – прошептала она луне. – Но ее же не испытаешь по заказу! Должен появиться человек. Пожалуйста, пусть он появится!
Все, о чем Полина просила, звучало довольно подло по отношению к Владу, который вряд ли подозревал, что она согласилась жить с ним вместе (и за его счет!) в этой старой мансарде, только лишь бы накопить на будущее, свободное от него. Теперь она могла откладывать все, что зарабатывала, снимаясь в рекламе, как и многие студенты, и, если их совместное существование продлится достаточно долго, может, ей удастся накопить на первый взнос по ипотеке.
Тогда у нее появится собственная квартира, в которую Влада она не пустит, это уж точно. Пусть однушка, пусть даже не в самой Москве, а, скажем, в Королёве или в Мытищах, не страшно… Полина уже убедилась, что дорога на электричке занимает каких-то полчаса – это ни о чем по столичным меркам! Отдельная квартира была той заветной мечтой, ради которой стоило делить постель с нелюбимым и тратить время на никчемные ролики. Запереться от мира и наслаждаться полным уединением – вот чего ей по-настоящему хотелось после жизни в многодетной семье.
Их было трое, не так уж много, но Полине всегда хотелось быть для родителей единственной. Не нянькой для сестер-близняшек, а любимой дочкой. Потому она и замкнулась, когда поняла: мама не сможет полностью разделить боль старшей дочери, ведь ей нужно оставить место в душе еще для двоих. Было невмоготу смотреть, как мама зацеловывает младших сестер, купает их, а Полине приходится слушать доносящиеся всплески – воды, смеха… Ее родители не тискали, ведь она уже школьница, с ней надо построже.
Однажды Полина не выдержала и на клочки порвала нарядные платьица, которые мама сама сшила малышкам к новогоднему празднику. И такой испытала восторг! Даже не подозревала, что можно почувствовать нечто подобное. Страх родился потом: что родители сделают с ней за это?! Но ее даже не заподозрили, обвинили во всем их песика Бобби, и мать избила его отцовским ремнем, тыча мордочкой в беленькие лохмотья. А потом, окончательно озверев, вдруг схватила Бобби и выбросила в открытую форточку. Окна у них тогда еще были старыми, деревянными.
