Полина ревела, спрятавшись в туалете, но так и не смогла заставить себя признаться. Бобби умер на третий день, ветеринару не удалось его спасти – что-то лопнуло у малыша внутри от падения с четвертого этажа. А память о нем осколком вонзилась в самое сердце Полины и до сих отзывалась болью. Очнувшись, мать тоже рыдала тогда над телом Бобби, но девочке не было ее жаль. Ни разу с тех пор не обняла маму, так и уехала в Москву, только махнув рукой напоследок. С родителями остались их любимые близняшки, которые так и не узнали, отчего умер Бобби, они были в садике, когда мать убивала его… Им сказали, что песика сбила машина. Отец знал правду, но смог простить жену. А Полина и его с тех пор не обнимала…
Теперь нашелся человек, для которого Полина стала единственной, казалось бы, исполнилась мечта, но, как ни странно, этого оказалось мало.
Прохор Михайлович хорошо слышал, как в разном ритме в отдельных тональностях поскрипывали кровати наверху (Илья назвал бы эти звуки диссонансом), но его ничуть не раздражали неизбежные выплески молодой энергии. Пока Наташа была жива, они тоже не отказывали себе в плотских удовольствиях. А с ее смертью и все желания умерли… Хотя возникало опасение: не растревожит ли его появление в доме молодых красивых девушек? Разве в этом было бы что-то противоестественное?
Но внутри его ничего не отозвалось на их близость, точно они были его дочками, о существовании которых Русаков только узнал. Ему нравилось слышать их голоса, даже если они ссорились со своими любовниками. Легкий смех откликался в нем радостью… И казалось забавным находить в ванной или на кухне резинки, заколки, которых никогда не было в их доме, – жена давно уже стриглась коротко. Прохор Михайлович уже научился различать их шаги, как и бывает в настоящей семье. А сегодня он обнаружил, что страдание одного из них откликается в нем не просто сочувствием – настоящей болью.
Потому-то он и не мог уснуть, думая о рыженькой Кате, которую так обидел Илья, просто не сумев скрыть, что у него на душе. И вроде не виноват парень… Но Прохор Михайлович был сердит на него. Ведь артист же в какой-то мере, раз выступает на сцене? Не мог сыграть, притвориться? Зачем притащил в дом весь свой оглушительный восторг той женщиной, с которой провел день? Еще ведь ничего не известно, может, эту Дину он и не зацепил… И что же тогда? Останется ни с чем, если Катя больше не захочет быть с ним? Даже на это готов?
Прохор Михайлович продолжал ворочаться с боку на бок, потом отправился в туалет и, проходя мимо комнаты Ильи, к собственному изумлению, услышал мерное похрапывание. Этот негодяй спокойно спал! Как бесстыжий кот, который, нагулявшись вволю, возвращается домой и дрыхнет без задних лап…
«Вот же мерзавец какой!» – подумал Русаков даже с некоторым восхищением.
Возле двери, за которой находилась Катя, он тоже приостановился, опасаясь услышать всхлипы, но из ее комнаты не доносилось никаких звуков. Ну хоть не плачет, уже хорошо!
Прохор Михайлович вздохнул: «Угораздило же ее влюбиться в такого красивого парня… Никогда же покоя не будет».
Своей дочери он такого не пожелал бы… Вот только не родилась у них с Наташей девочка, о которой так мечтали. А так бы тоже разбрасывала по комнатам резинки, заколки… Ни с кем ему не довелось станцевать на выпускном балу, а потом на свадьбе. И то, что Прохор Михайлович с детства умел заплетать косички (сестренке помогал), больше никогда не пригодилось.
Стоило ли надеяться на внучку? С сыном они этого не обсуждали…
– Ладно, – проронила Катя во время завтрака, собравшего за кухонным столом, кроме хозяина, Полину с Владом и Вуди.
