– Странно это – с таким вопросом подойти к совершенно незнакомому человеку… Я только издали его видел.
– Хотите, я схожу с вами? – вызвался Алексей Витальевич. – Или сам все разузнаю? Мы-то с Борисом хорошо знакомы, его жена, Камилла, у меня училась. Кстати, в одно время с Диной Журавлевой. Она тоже моложе Бори.
Стариков оживился:
– Это было бы идеально! Познакомьте нас, если можно…
Заставив себя подняться, Шестак махнул в сторону двери:
– Пойдемте… Все равно занятие пропало. Но завтра…
– Я буду готов на все сто!
Илья вскочил, и учитель сразу почувствовал себя маленьким и щуплым. Когда Стариков сидел за инструментом, Алексею Витальевичу было куда комфортнее, хотя Илья и не был гигантом. Но педагог не позволял брать над собой верх таким завистливым мыслишкам, нашептывающим, как он некрасив и стар, особенно на фоне этого почти экранного блондина. Эдак можно было опуститься до того, что и самому себя не за что будет уважать… Зря, что ли, он всю жизнь старался быть хорошим человеком? Не лгать близким, не злословить за спиной друзей, не доносить на коллег. Ну не дала ему природа ни красоты, ни таланта, чем с лихвой был наделен его студент, так что с того? Лепить из этого прекрасного самородка нечто совершенно уникальное – это ли не лучшая награда за то, как он прожил эти годы?
Илья открыл перед ним дверь, он всегда вел себя уважительно, хотя никто не мог упрекнуть его в заискивании. Этот парень так хорошо знал себе цену, что ему не требовалось унижать других, лишь бы возвыситься на их фоне. Так добр к менее удачливым собратьям был Рахманинов… Так заботился о других Чайковский…
«А что, если Илья из этого ряда? – иногда позволял себе размечтаться старый учитель. – Великого ряда… Разве я удивлюсь, если он войдет в историю? И я бочком протиснусь, как подмастерье, причастный к огранке этого бриллианта… Это счастье, что под занавес у меня появился такой ученик!»
В который раз он с наслаждением обдумывал это, пока они с Ильей спускались этажом ниже, рассыпая приветствия. «Мы снисходим к простым смертным, – подумал Шестак насмешливо, уже почти весело. – Обычные люди не в состоянии возвыситься до гения, но он способен позволить себе приблизиться к ним, чтобы понять человеческую жизнь. Ощутить людские драмы, которыми и наполнено искусство».
– Какой он? – обернувшись на лестнице, спросил Илья с любопытством.
– Борис?
Это был непростой вопрос. Как описать человека одним словом? Музыкант? Но это ничего не объяснило бы Илье, он сам музыкант, только они ведь совершенно разные. Как мажор и минор…
«Нет, не так, – заспорил с собой Алексей Витальевич. – Илья больше, чем один лад гармонической тональности, в нем и минор тоже присутствует. А в Боре разве не слышно мажорных нот? Когда он рядом с Камиллой, весь светится от счастья – вот он мажор во всей своей моцартовской мощи. А в Илюше сегодня звучала рахманиновская печаль, когда он заговорил о Дине. Похоже, сам понимает, что не будет счастлив с этой женщиной, зачем же тогда? Ай, да что я в самом деле?! Кого останавливал голос разума, когда начинало петь сердце?»
– Борис настоящий, – ответил Шестак уклончиво, но Илье, как ни странно, этого оказалось достаточно.
Он кивнул с таким серьезным видом, что учителю опять захотелось погладить его светлые волосы, приговаривая: «Хороший мальчик. Умный мальчик». Кажется, мальчик был еще и добрым, раз его всерьез озаботила судьба пропавшего Трусова… И волновала она еще до того, как Илья увидел Дину. Потому ли, что они все связаны музыкой, как малыши веревочкой во время прогулки в советском детсаду? Или Стариков так любит головоломки? У многих музыкантов математический склад ума, а это все же где-то близко…
Остановившись перед дверью, Шестак окинул студента взглядом: «Готов?» Слово не прозвучало, но Илья отозвался, удивив его:
– Готов.
Алексей Витальевич постучал и приоткрыл дверь. И тут же распахнул ее шире:
– О! Камилла! Сколько лет…
Его черноглазая проворная студентка (ах да, бывшая!) бросилась навстречу:
– Алексей Витальевич! Ой, как я рада вас видеть!
Остановившись в дверях, Илья с недоумением наблюдал, как невысокая тоненькая девушка, выглядевшая еще моложе Дины, виснет у его педагога на шее. Потом вспомнил: «Она же училась у него…» И перевел взгляд на ее мужа: длинные кисти нервных рук (это Илья отмечал в первую очередь), густая черная шевелюра с первыми нитями седины, большие ботинки. Если Хенкин встанет, то наверняка окажется выше его… Точеная смуглолицая Камилла явно не доросла и до плеча мужа.
«Стоп! – замер он. – Миниатюрная черноволосая восточная женщина… Вот же она! Это о ней говорила Дина?!»
Присев на край широкого подоконника, Борис Львович смотрел на жену с той восторженной нежностью, какую редко встретишь у почти сорокалетних людей, проживших в браке не один год. Хенкин любил жену. Его привязанность угадывалась с первого взгляда. А Дина упоминала и это…
– Познакомьтесь, – вспомнил о нем Шестак. – Мой лучший студент – Илья Стариков.
– Имели счастье слышать на конкурсе Чайковского. – Борис Львович улыбнулся и кивнул ему издали.
