– Семьи там не было! Илья, имейте в виду… Если у вас, конечно, и впрямь какие-то виды на Дину… Она истеричка. Отчасти даже психопатка. Камилла не преувеличила.
Стиснув зубы, Илья процедил:
– Что-то я не заметил… Мне она показалась очень сдержанной. Хотя с таким мужем станешь истеричкой!
– Наоборот. Это Родион искал тепла потому, что жена недодавала ему.
Сдавленно кашлянув, Шестак возразил:
– Боря, тут я не соглашусь. Родик ведь погуливал и до брака с Диной… Его всегда тянуло на приключения.
«Вот и нашел на свою голову», – позлорадствовал Илья про себя. И подумал, что это, наверное, в корне неправильно – испытывать антипатию к жертве преступления… Если, конечно, оно было совершено.
– А ничего, что Дину наверняка напрягало, что Трусов не спешил жениться на ней? У нее был грудной ребенок, ей пришлось оставить музыку. Заниматься домом. Держу пари, муж ей в этом не помогал!
Хенкин равнодушно пожал плечами:
– Обычная женская доля. Если так рассуждать, моей жене тоже несладко приходится… Но Камилла же не превратилась в мегеру!
«С твоей Камиллой еще предстоит разобраться», – подумал Илья и внутренне обрадовался: ничто еще не закончено, расследование продолжается!
Пока они не сцепились, он решил перевести разговор:
– А о каком загородном доме говорил Родион Сергеевич? Где он находится?
– Этого я не знаю, – отозвался Хенкин холодно. – Видимо, кого-то из знакомых. У него был ключ.
– А вы никогда не слышали от него такого имени – Прохор Михайлович Русаков?
Илья замер, дожидаясь ответа, но Борис Львович лишь отрицательно качнул головой.
– Может, он называл его архивариусом? Или намекал на знакомство в Следственном комитете?
Округлые брови Хенкина поползли вверх:
– Где?! О нет. Таких знакомых у него точно не было.
– Или он вам не говорил…
– Возможно. Но зачем бы Родион стал скрывать? Такими крутыми знакомствами обычно хвастаются.
– А Трусов…
– Нет. Он не был хвастлив, – опроверг себя Борис Львович.
– А все же каким он был? Кроме того, что любил играть в два смычка[4]?
Даже не усмехнувшись знакомому жаргону, Хенкин прищурился, точно вглядываясь в прошлое, колыхавшееся вдали осенним маревом, и проговорил медленно, уже более связно:
– Родион родился талантливым человеком. Но ему не суждено было достигнуть больших высот в музыке. Физические данные не позволяли. – Он взглянул на Алексея Витальевича: – Вы же помните? У него были маленькие руки.
– Но идеальный слух!
Борис Львович гнул свое:
– Он не отличался высоким ростом. Кажется, с Диной они были вровень. Худощав. Да и пальцы у него…
«Интересно, он все время говорит о своем друге в прошедшем времени, – отметил Илья, больше не слушая. – Такая привычка образовалась за эти годы без него? Или уверен, что Родиона нет в живых? Может, знает наверняка?»
Он невольно взглянул на крупные кисти Хенкина – руки что надо, хотя большим пианистом тоже не стал… Такими ничего не стоит обхватить горло и сжать со всей силы, чтобы выдавить жизнь. Особенно раз Трусов не был богатырем…
Перехватив его взгляд, Борис Львович зло усмехнулся:
– Да-да… Противоречие налицо. Меня природа в этом смысле не обделила, но и я не достиг больших высот. Почему? Сложный вопрос. Кроме рахманиновских рук, в пианисте должна быть особая энергетика… Душа, если хотите. Видимо, мне чего-то недостает. Слышу я идеально, а вот исполнить самому… Увы!
– Сочувствую, – пробормотал Стариков.
И мысленно возблагодарил природу за то, что не обделила его ничем. Правда, и на него порой накатывали сомнения, от которых хотелось лезть на стену. Тогда Илье казалось, что все вокруг играют лучше его, любой школьник! И могут распахнуть перед слушателями тот космос, который закрыт для него… Он лишь пытается просочиться сквозь едва различимую щель, способную пропустить только лучик света или тень. Что он из этого? Или и не то, и не другое, а лишь громоздкая деревянная чурка, которую смеха ради усадили за рояль и забыли убрать? Шутка удалась: Стариков вообразил себя пианистом!
«Откуда взяться во мне тому, во что люди готовы вслушиваться, что захотят впитать сердцем? Я же прост, как «Ода к радости»! Прости, Бетховен». О том, что терзает Илью ночами, не догадывался никто. Даже Катя. Даже если он лежал с ней рядом в до мажоре[5], открытый до предела. Ей было положено видеть в нем победителя, не знающего сомнений и страха.
– Так что там с Трусовым? – вернулся он. – Каким еще он был? Может, у него какая-то фобия была? Странности?
Но Борис Львович неожиданно переключился на другое:
– Почему ко мне не приходил следователь? – Он в замешательстве поглядел на Шестака: – А к вам?
– И ко мне никто не приходил…
– Паршиво работают ребята! Или музыканты для них вне подозрений.
– А зря, – вставил Илья.
В задумчивом взгляде Хенкина ему почудилось сомнение:
– Действительно зря. Но об этом мы им не скажем, правда? Пускай считают нас безобидными небожителями…
– Что вы говорите? Странности? А у кого их нет? Родион был хорошим сыном, он часто проведывал своих родителей. Учитывая, что они живут в Коломне, это… Не подвиг, конечно.
Алексей Витальевич выдал цитату из старого фильма о Мюнхгаузене:
