Потеребив серый в темную полоску галстук, Борис Львович заговорил быстро и сбивчиво, из-за чего Илья еще больше уверился: ему есть что скрывать. Хотя слова Хенкина пытались разубедить в этом:
– Мне трудно говорить о Родионе… Мы ведь дружили. Еще со времен ЦМШ…
– Потому я и привел Илью к вам, – осторожно заметил Шестак.
Но Хенкин его не услышал. Он продолжал говорить, точно в горячке – путано и бессвязно:
– Мой лучший друг… Дрались иногда. Снежки… Тогда зимой в Москве еще лежал снег. Он был хорошим другом. Моя мама умерла, когда мы… Да, еще в училище. Родька ночевал у меня, не давал впасть в отчаяние.
– Вам тяжело без него? – подал голос Илья.
Гривастая голова дернулась, точно Борис Львович совершенно забыл, что находится не один в кабинете. Он уставился на Старикова не просто с изумлением, а, скорее, с ужасом, который заставил Илью напрячься: «Да в чем дело, черт возьми?! Он его убил, что ли?»
Но все детективы, которые он прочел к этому времени, уверяли: убийцы умеют владеть собой и не выдают внутренней паники так откровенно, как это делал Хенкин. Тем более четыре года прошло… Времени, чтобы успокоиться, было с лихвой…
– Мне его не хватает, – отозвался Борис Львович с вызовом. – Мы ведь общались каждый день. Да, почти… В выходные – нет.
– Вы не дружили семьями? – удивился Илья. – Ваши жены ведь тоже учились вместе…
– Камилла не дружила с Диной, – отрезал Хенкин. – Никогда. Жена Родиона казалась ей слишком… высокомерной. Да. Хотя вроде бы столько общего, да? Нет, не дружили.
– Значит, вы общались с Родионом Сергеевичем только здесь?
Опустив голову, Борис Львович безо всякого выражения смотрел на черную клавиатуру ноутбука. Илье пришлось повторить вопрос, тогда он попытался сфокусировать на нем взгляд – но серые глаза оставались отсутствующими.
– Что? А, да. Родион заходил ко мне после занятий.
Он провел кончиками пальцев по клавишам.
– Зачем я его включил? Ах да… Я же веду дневник. Смешно? – Это прозвучало с вызовом, словно Хенкин был мальчишкой, признавшимся в том, что пишет стихи. – Не в тетрадке, конечно… Электронный. У меня в расписании бывают окна…
Шестак вздохнул:
– А у кого их нет?
– И я записываю кое-какие мысли… События…
Как ищейка, почуявшая след, Илья подался к нему:
– То есть мы можем посмотреть, что случилось в тот день, когда пропал Трусов?
– Можем. Хотите?
– Вы еще спрашиваете!
Указательный палец Хенкина заскользил по сенсорной мышке, он выбирал папку, открывал документ и бормотал под нос:
– Почему-то я навсегда запомнил дату… Тот день, когда я видел его в последний раз. Двадцать третье сентября. Сейчас найду.
На несколько секунд все замерли в ожидании. А взгляд Бориса Львовича не отрывался от экрана, бегал по строчкам.
«Что же там было? – От нетерпения Илья уже чуть не ерзал на стуле. – Сейчас нам все откроется?»
Он даже ощутил привкус разочарования из-за того, что его первое в жизни расследование, если его вообще можно было так назвать, завершится так быстро. Хотя пока было совершенно непонятно, о чем они узнают из дневника Хенкина…
– Вот, – проронил тот и поднял на них глаза, измученные до того, что Старикову внезапно захотелось оставить этого несчастного в покое и свернуть все дело. – В тот день я записал.
И он начал читать с экрана:
– «Родька никак не угомонится. У него новая пассия, имени которой он не выдает, как, впрочем, и всегда. Хоть в этом сохраняет остатки порядочности. Он забежал ко мне в полдень, попросил передать отчеты в учебную часть, сам якобы не успевает, поскольку ему приспичило свозить какую-то девицу за город. Как он выразился, есть свободная хата… Чтобы каждый раз снимать квартиру или номер в отеле, никаких денег не хватит, зарплата у нас мизерная, а «койка» ему требуется слишком часто.
Кавычки он показывал, сгибая два пальца, как подросток. Но Илья даже не улыбнулся этому, его мысли заметались, пытаясь освоиться с услышанным. Дом за городом? У него похолодели пальцы: а не тот ли самый это дом, в котором сейчас живет он сам? Почему Прохор Михайлович предложил им эту головоломку? Говорят, некоторым убийцам хочется быть пойманными… Не из их ли числа Русаков? Даже если он и вправду работал в архиве Следственного комитета (хотя кто это проверял?!), что могло помешать ему убить человека?
– Но какой мотив?
– Что вы сказали? – отвлекся Хенкин.
– Нет-нет. Я… про себя. Продолжайте, пожалуйста.
– Да, собственно, все. Остальное к делу не относится.
Стариков попытался собраться с мыслями:
– Значит, Родион Сергеевич был… э-э… Любвеобильным человеком?
– Увлекающимся, – сухо возразил Хенкин. – С любовью его похождения не имели ничего общего.
– Но и жену свою он тоже не любил…
«Козел!» – совсем по-детски добавил Илья про себя.
Если б Трусов внезапно воскрес или объявился, если он жив, Стариков с удовольствием набил бы ему морду за то, что тот заставлял Дину страдать. Пальцев не пожалел бы… Хотя все же лучше ногами.
– Не любил, – равнодушно подтвердил Борис Львович. – Родион жил с Диной только ради ребенка. К дочке он был привязан.
Шестак робко вмешался:
– Но не настолько, чтобы пытаться сохранить хотя бы видимость семьи…
