– Но что-то героическое в этом есть…
– Их допрашивали, – вспомнил Стариков материалы дела. – Но они ничем не смогли помочь следствию.
– И у них там квартира. Маленькая двушка, насколько я помню, давно не бывал. Так что Родик не к ним возил своих… подруг.
– А дача? У них нет дачи?
– Ни о какой даче я никогда не слышал. Если б у их семьи была дача, уж наверняка он пригласил бы туда нашу компанию, когда мы еще занимались в училище. Тогда мы все были готовы солировать[6] ночь напролет.
«Вот почему вы и не поднялись выше преподов», – Илья понимающе кивнул:
– А еще?
– Что еще? Родион любил лепить. Из глины. Это подозрительно? Раз в неделю наведывался в мастерскую керамики и отводил душу. Для этого его тонкие пальцы очень подходили.
Стариков подскочил:
– А где эта мастерская?!
Ему показалось, он ухватил новую ниточку…
Педагоги опять переглянулись, и Борис Львович воздел руки:
– Илья! Вы же не думаете, что Родиона сожгли в печи для обжига керамики?
«Да он склонен к черному юмору! – удивился Стариков. – Забавно… Хотя это, конечно, не значит, что он способен убить. Как вообще понять это по человеку? Настоящий следователь смог бы? Наверняка их всех допрашивали… Значит, не угадали? Или они чисты?»
Он ответил Хенкину в тон:
– Не думаю. Но вдруг ваш друг потерял память и четыре года сидит в той мастерской, лепит кувшинчики? А никому и в голову не приходит поискать его там…
– А он забавный. – Борис Львович кивнул учителю Ильи, словно выразил свое одобрение.
– И полон сюрпризов, – загадочно отозвался Шестак.
Всю дорогу до школы искусств Катя исходила злостью, и только на кленовой аллее, красивой до невозможности, ее вдруг охватило отчаяние, от которого скрючило, как от рези в животе: «Я не могу потерять его!»
К ее счастью, позади не оказалось прохожих, а те, что шли впереди, не могли заметить, как рыжеволосую девушку внезапно согнуло пополам, и она присела, касаясь сухих листьев полами короткого пальто. Светло-коричневое, оно сливалось с осенним ковром, и Кате подумалось, что, если сейчас сердце не выдержит боли и она упадет прямо здесь, ее не сразу обнаружат, засыпанную листвой. Сколько пролежит труп, прежде чем кто-нибудь запнется о него? Может, и Трусов так же валяется где-то в лесной глуши, где просто никто не ходит?
«Эта чертова Дина не особо рвалась найти мужа. – Катя заставила себя встать и продышаться – воздух был прохладным, освежающим. – Если б пропал Илья, я заставила бы сыщиков прочесать всю планету, но они разыскали бы его. А ей, видно, пофигу… И в такую женщину он мог влюбиться?! Серьезно? Или он даже не понимает этого?»
Накануне Катя согласилась вернуться в школу искусств и разузнать об учителе Анатолии Степановиче Барсукове только потому, что ее внезапно осенило: если она раскроет это дело, заброшенное даже официальным следствием как безнадежное, Илья восхитится и увидит ее другими глазами. А если вдобавок Дина предстанет в некрасивом свете… На это пока ничто не намекало, но Катя не теряла надежды вызвать у Ильи разочарование этой особой. Разве все это вкупе не вернет ей его сердце?
– Вперед! – скомандовала Катя себе, и ноги послушно понесли ее к школе, серые стены которой уже виднелись за деревьями.
«Не слишком подходящее здание для будущих музыкантов и художников», – подумалось ей. Почему ребятам не дадут разрисовать его, чтобы радовало глаз? Они бы с радостью. В Королёве на подобной школе искусств красовалась космическая фантасмагория… Ну там все было так или иначе связано с космосом и главным конструктором – граффити, памятники, сувениры. Они с Ильей прикупили кое-что еще в первый день, намереваясь вложить в новогодние подарки.
«Кому он преподнесет их? Меня уже не будет в его списке?» – Катю опять едва не скрючило, но она не пошла у себя на поводу и только ускорила шаг. Не думать, не думать. Однажды она читала книгу, героиня которой не могла найти себе места после измены мужа, физически не могла оставаться в покое – металась по городу даже ночами. Ходила и ходила по пустым страшноватым улицам, как одержимая. И запрещала себе думать о нем. Душила мысли на корню. Только вот помогло той сходившей с ума женщине совсем другое. На это Катя, пожалуй, не решилась бы…[7]
– Ее ведь тоже звали Катей! – сообразила она. – Ту героиню… Да что ж не так с нашим именем?! Нас невозможно полюбить по-настоящему?
От этой мысли она тихонечко завыла, как преданная человеком собачка, внезапно осознавшая, что хозяин не вернется за ней никогда. Идти дальше сил не было, Катя привалилась к стволу клена и захлебнулась слезами, которые хлынули с такой силой, будто копились целую жизнь. А когда она плакала в последний раз? «Позвонить ему? Если я буду умолять, может, он меня не бросит? Или это лишь оттолкнет его?» – мысли колотились в голове, причиняя боль, и ни на одну не находилось ответа.
