Как все журналисты, общаясь с людьми, она рассчитывала добыть ценную информацию и была уверена, что Алина привела ее сюда, желая поговорить без помех. А иначе какой смысл в их «доверительной» беседе?
Но прерывать ее было рано. Подростковым жестом Катя вытерла мокрый нос, чтобы пробудить в Алине материнскую нежность («Ей должно быть жалко меня!»), и жалобно предположила:
– Может, у него есть какая-то секретная берлога? Куда он мог залечь?
Длинные темные волосы пощекотали ее лицо, когда Алина покачала головой, но Катя не дернулась. Продолжала плаксиво тянуть:
– Почему он прячется? Он что-то натворил? Я помогла бы ему…
– Я тоже готова была помочь…
Ее голос показался Кате совсем упавшим, она осторожно сжала холодную руку, слушая признания, которых не заслужила:
– Хоть я все потеряла из-за Роди – мужа, работу… Но все равно пошла бы на все ради него. Что это? Сумасшествие?
Постаравшись изобразить доверчивость, Катя прижалась к ней, опустив голову. Ей казалось, человеку легче откровенничать, если не смотреть ему в глаза. И готова была сидеть, скрючившись, хоть целый час, лишь бы узнать нечто потаенное, что Алина пока скрывала.
«Я тоже готова на все ради него, – подумала Катя с отчаянием. – Только
– Не зря же говорят, что любовь сводит с ума, – пробормотала она.
Алина откликнулась унылым эхом:
– Сводит. Я ведь понимала, что ничего не значу для него… Как и ты, видимо…
Катя кивнула: «Это уж точно!»
– И все равно не могла отказать… Стоило ему появиться на пороге концертного зала, где я чаще всего репетировала, мое тело само уже готово было растечься по крышке рояля…
– Вы занимались любовью на рояле? Офигеть!
Алина кивнула:
– Только не говори мне, как это было у вас! Не хочу знать…
– А ты не догадывалась, что у него есть кто-то еще? Я, например.
– Он всегда вел себя так, словно я – единственная.
– Точно, – на всякий случай подтвердила Катя.
Пусть думает, что они обе наступили на одни и те же грабли.
– А мне хотелось верить.
Голова Алины поникла, она надолго замолчала, но не расплакалась, чего Катя опасалась. Поглаживая руку пианистки, она решилась спросить:
– Но про жену ты ведь знала?
– Этого он не скрывал. Как и того, что женился «по залету». Никакой любви там не было.
«Какая удобная версия. – Катя едва не скрипнула зубами. – Вот же ублюдок этот Родион! Надеюсь, его действительно кто-нибудь пришил…»
– А ты вообще видела его жену? Я – нет, – поспешно предупредила она.
– А я видела как-то раз… Не удержалась, проследила за ним. Она ничего. Даже красивая.
– Странно… Чего ж ему не хватало? Я думала, она уродина!
Отстранившись, Алина посмотрела на нее с недоверием. Между бровями возникла изломанная складка.
– Ты серьезно? Разве дело в красоте?
«Ну да, ну да… Во что же Илья сразу втюрился?» – От этой мысли Кате вновь захотелось взвыть, и она впилась ногтями в ладони, рассеянно слушая, как продолжает рассуждать Алина.
Та незаметно раскачивалась вперед и назад, будто погружалась в транс, рассуждая о Трусове:
– Они – чужие люди. Им даже не о чем разговаривать. Их ничто не связывает, кроме ребенка. Но Родион – благородный человек! Он не мог оставить дочку без отца.
Мгновенно очнувшись, Катя подалась к ней:
– Не мог? Значит… Ты думаешь, его убили?
Покачивание прекратилось, Алина замерла. Можно было ожидать сейчас чего угодно – надрывного вопля, истерики, даже удара… Но она на удивление спокойно произнесла:
– Я действительно думала об этом. Мне кажется, это все объясняет.
– То, что он ни разу не пришел к тебе?
– Вот именно. У нас ведь с ним были… особые отношения.
«Ну конечно! – Катя едва удержалась, чтобы не фыркнуть. – На крышке рояля… Да он, похоже, половину Гнесинки так же трахал, урод! Отыгрывался за то, что не стал настоящим пианистом?»
Этот вывод неожиданно успокоил ее: Илье незачем было мстить инструменту таким низменным способом, он играл как бог. Но до сих пор Катя и не подозревала его… Он сам упомянул об этой чертовой Дине!
– Думаешь, жена могла… с ним разделаться?
Взгляд Алины стал внимательным:
– Жест отчаяния? Вполне возможно. Другим способом Дине было не вернуть его.
– Но мертвый он тоже не с ней…
– Не скажи! – Она порывисто встала, прошлась по комнате, пытаясь успокоиться. – Теперь его жене принадлежит все, что связано с Родионом.
Катю так и подмывало возразить: «Да что – все? Кто он такой, в самом деле? Рахманинов, что ли? Чайковский? После Трусова ничего и не осталось хорошего, кроме дочки». Но охваченная внутренним огнем преклонения перед кумиром Алина вряд ли услышала бы ее… И Катя промолчала.
– А у тебя нет каких-нибудь… Как это называется? Улик! Вот… Улик против его жены? Мы могли бы посадить ее и отомстить за Родю…
Остановившись, Алина испуганно распахнула огромные глаза:
– А ребенок?!
– Ты могла бы его усыновить… То есть удочерить. Это же его кусочек. А ее лишили бы родительских прав, если б она села за убийство. Как я слышала, матери у Дины нет, отец – инвалид, его не сделают опекуном.
