Заправив ее постель, Илья зашел в кухню, где Прохор Михайлович готовил обед на троих, и предупредил, что они с Катей уезжают. Обернувшись с овощерезкой в руке, Русаков выслушал его объяснения и обиженно насупился:
– А я, значит, по боку?
– А вы поехали бы? – не поверил Стариков. – Там же ничего особо интересного… Труп выкопают из земли.
– Но вам же, Илья, хочется на это взглянуть? Вот и я не откажусь. Столько лет формально проработал в Следственном комитете, а на место преступления ни разу не выезжал!
За спиной зазвенел веселый Катин голос:
– Так еще лучше! Значит, на вашей машине поедем.
Подтащив, Илья обнял ее за плечи:
– Моя зайка во всем найдет позитив… Но это и правда здорово! Тем более вы же и пригласили Логова… Так что вам просто обязательно нужно увидеть итог расследования своими глазами.
– Через десять минут у меня все будет готово, – оживился Прохор Михайлович. – Пообедаем, а потом в путь, чтобы уже ничто нас не отвлекало. Катюша, накройте на стол. Илья, порежьте хлеб.
Послушно схватившись за нож, Илья подумал, что впервые они с Катей вместе если и не готовят, то, по крайней мере, хозяйничают на кухне. И в том, как она скользила между столом и буфетом в теплых вязаных носках в желто-зеленую полоску, которые Катя надевала дома вместо тапок, ему услышалась завораживающая мелодия, будто тонко, прозрачно звенели колокольчики из детства. Что-то давным-давно было связано с Катей…
«Невозможно, – попытался урезонить он себя. – Она никогда не бывала в Сибири, я ни разу не приезжал в Москву. Мне померещилось».
Поставив тарелку с хлебом на уголок стола, Илья сел на диванчик, чтобы никому не мешать, а Катя продолжала порхать по кухне. Не желая смущать ее, он опустил глаза и зацепился взглядом за ее смешные носки.
И тут он увидел! Именно увидел сквозь пару десятков лет, а не вспомнил. Такие же полосатые длинные носочки, кажется, этой же расцветки, были на пластиковых ножках той маленькой куклы, которую он украл в магазине игрушек. Шестилетнему Илье, когда он гулял один, не разрешалось отходить от дома, так он и не отходил – магазин находился на первом этаже бабушкиной пятиэтажки. Почему ему запала в душу не машинка или пистолет, а эта смешная куколка, у которой совершенно точно были рыжие волосы, только сплетенные в косички? Поэтому бабушка, которой Илья соврал, что куклу ему подарила девочка из садика, нарекла ее Пеппи. Но сам он никогда не звал ее так, вообще обходился без имени, которое ей и не требовалось, ведь она была его единственной куклой. Теперь ему открылось, как ее звали на самом деле…
Этой рыжей куколке, только ей, он рассказывал о горестях своей непростой жизни, доверял ей все-все, даже такой позорный факт, что Федька из их группы расквасил ему нос, а Илья не смог ответить, ведь его первая учительница музыки строго-настрого запретила ему драться:
– Не дай бог, руку повредишь!
Потом он догадался, что надо было взять палку – это же не рука! И хорошенько огреть Федьку, разозлившегося на то, что на новогоднем празднике главную песню доверили исполнить Илье, а не ему.
– У мальчика абсолютный слух! – восхитилась его пением музыкальный руководитель, у которой были такие приятные мягкие руки.
Илья тонул в ее объятиях и всегда воображал, будто прижимается к маме. Ну почему у него нет мамы? У всех же есть… Даже у противного Федьки.
Та кукла в полосатых носках не могла стать его мамой, как и он ее папой, но они помогали друг другу. Илья убедил себя, что спас малышку от страшного прозябания на магазинной полке, где каждый мог ее потрогать, но никто до сих пор не купил. А у него наконец появился собеседник, который никому не разболтает его секреты и никогда не предаст.
«Это Катя».
Перехватив с солонкой в руке, Илья усадил ее на колени и уткнулся в теплую грудь, едва сдерживая слезы по себе маленькому, у которого не было никого дороже украденной куколки. По себе вчерашнему, чуть не упустившему свое настоящее счастье, горевшее скромным теплым огоньком, потому что его ослепило невероятное, но чужое сияние…
– Я люблю тебя, – простонал он. – Не бросай меня, пожалуйста. Никогда.
– Не брошу, – отозвалась Катя с серьезностью, на которую он боялся и надеяться. И, поставив солонку, прижала его светлую голову.
Прохор Михайлович бесшумно перемешивал в глубокой сковороде гуляш, и вся его сутулая спина, казалось, твердила: «Я ничего не слышу. Не слышу». Вкусные запахи, тепло и нежность окутывали Илью, он чувствовал не возбуждение, которым обычно отзывалась близость Катиного тела, а блаженную расслабленность, в которой хотелось пребывать вечно. Он даже слышал музыку, только не мог понять – Шуберт это или… Или… Нет, соцветия звуков казались новыми, незнакомыми, будто рождались в его собственной душе. Замерев от восторга и страха, Илья подумал: «А вдруг это
Чуть отстранившись, словно тоже уловила слухом нечто необычное, Катя заглянула ему в лицо:
– Что?
– Я слышу музыку, – прошептал он.
Она сразу догадалась:
– В смысле сочиняешь? Так беги – запиши ее!
Соскользнув с его колен, Катя подтолкнула Илью в спину:
