Потом они рассказывали истории одна хлеще другой, обсуждали Эллу Уолл, Планчиту, Мэри с Восточного побережья и других, менее ярких, звезд местных джуков[41], принесших славу округу Полк. Потом снова играли и пели – о лесопильных и скипидарных королях, о тюремных «капитанах». Я поняла, что путь мой лежит в Полк. Спешный, прощальный взгляд на итонвильские дубы и олеандры – и вот уже мой «шеви» режет Орландо пополам. Я еду на юго-запад за песнями и кукурузным виски.
Я миновала Киссими и двенадцать миль спустя проехала под аркой, отмечающей границу округа Полк. Вот они, прославленные места! Сколько раз я слышала «Блюз округа Полк»:
Дорога нырнула в низину, а когда выровнялась, мы увидели гигантскую трубу, чернящую небо сажей. Большая вывеска гласила: «Лесозаготовительная компания “Эверглейдс Сайпрес”, Лофмен, Флорида». По дороге мы с моим маленьким «шевроле» спорили, куда заехать сначала, в Бартоу или Лейкленд, и когда пришла пора сворачивать, я победила: Бартоу! «Шевроле» был решительно против: тридцать миль, что мы проехали, это только закуска, ворчал он, впереди еще тридцать, и мало ли что случится по дороге. Но при этом малыш так живенько катил по бурой дороге, словно все это была его затея. Поселок оказался весь увешан знаками: «Частная собственность. Въезд с разрешения компании». Мы остановились спросить двух женщин, идущих в лавку, где тут можно переночевать. Одна из них, по прозванию Малышка Хилл, сказала, что можно снять комнату у ее матери миссис Аллен. Как я потом узнала, та с благословения компании служила управляющей при номерах. Ну что ж, мы с «шеви» расположились у миссис Аллен. Вечером в общую гостиную сошлись мужчины – посмотреть на новую жиличку. Правда, общались они в основном между собой, а когда я с ними заговаривала, каждый старался поскорей от меня отделаться. Я расстроилась: в поселке живет несколько сотен негров со всего Юга, это кладезь фольклора, а я, образно говоря, голодаю на чужом пиру.
У Малышки Хилл сын жил с бабушкой в номерах, и мы с ним скоро подружились. Со временем потеплела ко мне и вечно угрюмая Малышка. Я узнала, что на Рождество 1926 года она застрелила собственного мужа, после чего сбежала в Тампу, остригла волосы на модный манер и еще несколько месяцев успешно скрывалась от полиции. В конце концов ее нашли по письмам, что она писала матери, арестовали и поместили в тюрьму Бартоу. Впрочем, через пару месяцев ее отпустили домой, а про дело забыли. В этих местах негритянок карают за убийство мужа лишь в том случае, если несчастная превысила квоту. Сколько именно составляет эта квота, я не помню: наверное, слышала, да забыла. Одна женщина со скипидарни убила пятерых и жила себе как ни в чем не бывало. Впрочем, когда я уезжала оттуда, шериф собирался вызвать ее и хорошенько пропесочить.
Каждый вечер приходил Джеймс Пресли и играл на гитаре. Временный зять миссис Аллен тоже «щипал» неплохо, но «коробки» не имел, я ему одалживала свою. Мужчины сходились, покупали газировку, красовалась передо мной, «гавкали», но я-то знала: они мне не доверяют. То была излюбленная неграми тактика пуховой перины – много сладких слов, а на деле ничего.
Как-то мы с Клиффертом Алмером, Малышкиным сыном, поехали в Лейкленд, и он рассказал мне, в чем дело. Местные лесорубы решили, что я не то налоговый инспектор, не то частный детектив. Никогда доселе в номерах миссис Аллен не останавливалась женщина в блестящем сером «шевроле». Обычно дочери Евы приходили пешком, по пыльной дороге или по рельсам. Машина превращала меня в богачку, в чужую. И поскольку большинство мужчин были в бегах или имели солидный тюремный стаж, знакомство с детективом их не прельщало.
В тот же вечер я сообщила им, что сама скрываюсь от закона: попалась на контрабанде, еле ушла, меня ищут в Джексонвилле и в Майами. Нужно залечь на дно. Мне поверили: контрабандисты все разъезжают на авто. Так я стала своей.
