– Нет, конечно. Я до шести лет была глухая, и меня научили читать по губам. Мой отец хирург по уху, горлу, носу, он придумал новую операцию и сделал её мне, и я стала всё нормально слышать. Но я всё равно могу читать по губам, только ты не говори об этом никому, ладно? А отец стал делать такие операции – к нему даже из-за границы едут – и стал зарабатывать много денег, и мы разбогатели. Мы переехали в другую квартиру, и меня перевели в другую школу, и в ней я подружилась с Леной. Школа эта хорошая, там нужно учиться по-настоящему.
– Ира, – сказал я, – на нас и Пал Сергеича с Ленкой надвигается страшная опасность, я пока не могу объяснить. Мне очень важно знать, что происходит, а отец не рассказывает. Я не вру. Если ты будешь пересказывать мне, о чём они говорят, может, мы с Ильёй хоть в чём-нибудь сможем помочь. Я даю тебе самое честное слово, что даже под пыткой не скажу никому, что ты читала их разговоры.
Я ожидал любого ответа: что она потребует всё ей рассказать про опасность, начнёт выспрашивать, что я собираюсь делать, может быть, станет ставить какие-нибудь условия – я же её совсем не знаю, – ответит, что боится, просто откажется, но она только внимательно поглядела на меня и кивнула:
– Ладно, – и я так обрадовался, что поцеловал её в щёку, а она отшатнулась, и я испугался, что она разозлилась на меня за это, но она вдруг на миг прижалась ко мне, и мне почему-то стало так радостно, что я просто растерялся.
Ира сказала, что даже Ленка, её ближайшая подруга, не знает, что она была глухая и умеет читать по губам. И я понял, что она мне доверила свою тайну и я должен оправдать это доверие и тайну сохранить. И вообще, я вдруг понял, что мне всё время хочется быть с ней.
Ильюшка, конечно, увидел, что со мной что-то произошло, и стал приставать с расспросами, и хоть меня просто распирало ему всё рассказать, но я твёрдо держался и говорил, что не произошло ничего, просто мне тут очень хорошо и интересно. Он пробормотал:
– С Иркой тебе хорошо и интересно. Не хочешь говорить – не надо…
Я хотел ответить ему, что ему с Рыжей тоже не скучно, но промолчал. По-моему, он даже обиделся на меня.
А мне было действительно интересно с Ирой. Она много знала такого, чего я не знал. Я удивлялся: откуда, а она объяснила, что когда была глухая, то телик смотреть не могла, зато много читала и привыкла к книгам. Да и мама с папой любят читать. У них от деда осталась большая библиотека. Книги – не телевизор, их интересно не только читать, но и думать и догадываться: «А почему герой так поступил? А что бы я сделала на его месте? А я простила бы его или нет? А в наше время могло бы это произойти?»
– Книги про любовь, конечно? – нарочно спросил я и напрягся: а вдруг обидится? Или начнёт оправдываться, а то ещё сразу загорится и начнёт пересказывать прочитанное.
Но она спокойно ответила, что читала и про любовь, но ей быстро надоело, потому что эти книжки, женские романы, которых полно на прилавках, все одинаковые: в них постель – стрелялки-догонялки-постель и больше ничего. Никакой любви. Герои вроде бы и не знают, что это такое. Мама ей не разрешала их читать, но она доставала у подруг – у Ленки такие тоже есть – и быстро поняла, что мама права.
– А вот у Тургенева про любовь так написано, что я два дня ревела и больше его повести читать вообще не хочу. – Ира замолчала, а потом продолжила: – Или вот в романе Алексея Толстого «Аэлита». Там вообще про любовь человека с Земли и марсианки… Тоже плакала, особенно в самом конце, когда Аэлита ищет его во Вселенной по радио: «Сын неба, где ты? Отзовись!», не зная, жив ли он. Это очень интересный роман. Прочитай, он тебе понравится. Там и полёт на Марс, и сражения, и подземный лабиринт, и побег обратно на Землю…
Я подумал, что я ведь тоже люблю читать, но совсем по-другому. Мне важно узнать, что как устроено, что когда происходило на свете, как живут разные люди и животные, как устроен мир, ну и приключения, конечно. И стрелялки-догонялки в том числе. Но как она догадалась, что мне нравится в книжках?
И ещё. Я показал ей большой снимок муравья в книжке, а она посмотрела – «какой он здесь противный и страшный, а маленький такой симпатичный» – и вдруг добавила, что, наверное, человек для муравьёв как бог: захочет – убьёт, захочет – спасёт. И что они со своими маленькими глазками умеют смотреть только возле себя и человека, наверное, даже не видят.
– Может быть, и мы для кого-то такие муравьи?
А потом она увидела, как синица после нашего завтрака склёвывала что-то на столе с тарелки, и сказала:
– Почему птичка на столе – сидит, хотя она стоит на ножках. А тарелка – стоит, хотя она лежит. А в мойке под краном эта же тарелка лежит.
И я каждый раз удивлялся, как она неожиданно думает!
И вообще, она бывала очень разная: иногда взрослая и рассудительная, как старшая сестра, а иногда смешливая и удивлённая, как маленькая.
