– Привезли, – сказал он. – Парень и девчонка. Второго не нашли, нужно было срочно смываться. Охрана успела запереться, вызвала ментов. Одного из моих подстрелили, плата отдельно. – Потом долго слушал, ответил: – Хорошо! – отключился и повернулся к нам: – Я вас сейчас развяжу. Орать здесь бесполезно, убежать невозможно. Будете вести себя разумно, ничего плохого вам не сделают. Кормить будут три раза в день. Спать здесь, на диване. Подушки, одеяла, простыни – в комоде. Туалет с ванной за той дверью. Там и полотенца, и мыло. Сколько вам здесь сидеть, не знаю, это уже не моё дело. Еду принесут через час.
Он встал, вытащил нож. У меня задрожало в животе, а глаза у Иры стали ещё больше. Он разрезал скотч на руках и вышел. Мы слышали, как в замке повернулся ключ.
Пальцы слушались плохо. Я потёр руки о штаны, в кистях закололо. Я осторожно отклеил скотч со рта Иры, потом свой. И тут она вцепилась в меня и заплакала.
Она плакала беззвучно, только плечи вздрагивали. Я сам чуть не плакал от жалости и старался придумать, как её успокоить, но ничего не придумывалось. И вдруг меня осенило. Я обнял её и стал тихо-тихо говорить ей почти в самое ухо:
– Ты самая лучшая девочка на свете, я и не думал, что такие бывают. Ты самая умная, добрая и неожиданная…
Она замерла, слушая меня, а я продолжал:
– Ты самая красивая, красивее Ленки…
– Ну уж неправда, Лена красивее, – тихо ответила она.
И я понял, что удалось.
– Нет, правда! – ответил я уверенно. – Ленка – она как люминесцентная лампа: светит ярко, но не греет, а ты как костерок в лесу: и светишь, и греешь. И ты можешь зажечь всё, что горит. И на тебя, как на костерок, хочется смотреть неотрывно. Ты – как моя мама, а Ленка – как её мама.
Я сам не понимал, откуда у меня берутся такие слова. У нас в школе выступал как-то один поэт и говорил, что его стихи ему нашёптывает высшая сила. Бог, что ли? Не-е, когда он стал читать нам свои стихи, мы сильно засомневались, что их ему нашептал Бог. А вот слова, которые я говорил Ире, могли быть от Бога.
– Твой брат ещё как загорелся от её холодного света, – сказала Ира. – Нет, Лена не такая, она хорошая. И умеет радоваться радости друзей. Только вспыльчивая. Тётя Вера, её мама, тоже хорошая, но слишком боится всяких забот и затруднений. А почему нас украли? Кто это сделал? Ты знаешь?
Мне стало легче. Успокоилась. Теперь будем думать, что делать и как тут жить.
Я опять наклонился к её уху и, делая вид, что касаюсь его губами случайно, тихо зашептал:
– Этот подлый Сидякин, ты помнишь, ты тогда сама прочитала о нём по губам, хочет отобрать банк у Ленкиного отчима. А у нас – дачу. Пал Сергеич не даётся, и наш папа дачу не отдаёт. А Сидякина пилит его жена и этот его подлый Алик, который приставал к Ленке на дне рождения. Он ещё заявил, что она теперь будет его девочкой, помнишь? Поэтому Сидякин решил похитить нас с Ильюшкой и Ленку, потому что наши отцы за нас отдадут всё. Отвечай мне тоже тихо-тихо, потому что здесь наверняка есть «жучки» для подслушки.
У Иры опять расширились глаза, и она зашептала мне в ухо:
– А почему тогда они утащили меня?
– Они думают, что ты – Ленка. Помнишь, этот, что здесь сидел, сказал по телефону: «Девчонка и один мальчишка у нас, второго не нашли». Они же не знали, что в замке появилась вторая девочка. Надо будет им сказать, что ты не Ленка, может быть, они тебя отпустят. Завяжут глаза, отвезут в посёлок и отпустят.
– А тебя?
– Нет.
Ира ничего не ответила. Мы сидели, прижавшись друг к другу, будто приросли. Неожиданно она вздрогнула, обхватила меня за шею и выдохнула в ухо:
– Ничего я им не скажу. Я останусь здесь с тобой.
И опять горячая волна радости и тревоги залила меня.
– Не бойся, – зашептал я. – Нас обязательно спасут.
Здоровенный мужик принёс еду и молча вышел. Еда была нормальная, но вилок и ножей не было, только ложки. Есть не хотелось, но что-то через силу я всё же проглотил. Ира, глядя на меня, тоже немного поела. Мужик унёс посуду и запер дверь. За всё время я впервые поглядел на часы: поздно, в замке в это время мы уже спали.
Ира вытащила из комода простыни, одеяла, подушки, внимательно всё осмотрела:
– Чистое, надо же, – и постелила на диване головами в угол: подушка к подушке, ногами в разные стороны. Снова пошарила в комоде: – Халатика, конечно, нету, – вытащила ещё одну простыню и ушла с ней в ванную.
Когда она вышла оттуда, была завёрнута в эту простыню. Наверное, приняла душ.
– Погаси свет, – сказала она. – Мне нужно лечь.
И я вдруг понял, что под простынёй у неё ничего нет, и меня будто обварило кипятком. Наверное, я покраснел, потому что она тоже покраснела, до слёз, сказала дрожащим голосом:
– Не смей на меня так смотреть! – и отвернулась.
Я поскорее выключил свет, забежал в ванную и стал плескать холодную воду в лицо. Когда я вернулся в комнату, она уже дышала тихо и ровно – спала. Я осторожно добрался до своей постели на диване и улёгся, стараясь дышать потише, чтобы не разбудить её.
Когда я устроился и затих, я вдруг ощутил на своём лице её руку и услышал шёпот:
– Я больше не смогла бы тебя видеть.
