– Молодец, – удивленно покачала головой Таисья Павловна. – Надо же. Садись. А кто-нибудь уже умеет писать буквы?
Я хотел снова вскинуть руку, даже издал какой-то гортанный звук, но тут встала Иванова.
– Я умею, – сказала она с таким выражением, что становилось ясно: она еще много чего умеет.
Я понял, что опоздал, и мне снова приоткрылось в тот момент мое будущее: ах, как много раз еще я буду опаздывать в своей жизни, а кто-то – успевать занять мое место…
Потом, на прогулке, я нелепо размахивал ручонками и доказывал девочке Ире, что умею писать не только буквы, но и слова, даже целые предложения, а этот алфавит несчастный я могу отбарабанить за десять секунд, как Борзов… Ира только фыркала и говорила: «Ну и что! Подумаешь. Пятерку воспитательница поставила все равно мне, а не тебе».
Похолодало, взрослые всё повторяли в разговорах: «Октябрьская», «скоро Октябрьская». Нам перестали разрешать играть в футбол, и лужи подернулись льдом, к тому же дядя Валя перешел во вторую смену, и теперь он по утрам приводил Иру в детский сад, а забирала ее бабушка. Она тетешкалась с Ивановой, присюсюкивала: «Внученька! Ирочка! Солнышко!» Эта низенькая толстенькая бабулька с первого дня своего появления стала водиться с моей бабушкой, и я так понял, что они еще до войны работали вместе на фабрике.
– На Октябрьскую, Сашуля, поедем к папе и маме, – торжественно сообщила мне бабушка.
– И к Кате! Ура! – возликовал я и с той минуты не находил себе места.
– Смотри не заболей, а то не поедем, – говорила бабушка, закутывая меня по самую макушку.
И я на этот раз готов был терпеть все что угодно!
Было черное, как головешка, дымное морозное утро, мы шли с бабушкой в детский сад – вниз по улице Тупицына, на ней не было столбов-фонарей, и дорогу нам изредка освещал только падавший на тропинку свет из окон. «На работу конторские люди собираются», – покряхтывала бабушка, плотнее кутаясь в серую вязаную косынку.
И вдруг впереди, там, где перед Гуслянкой был железнодорожный переезд, что-то заворочалось во тьме, будто зверь задвигал лапами, а потом – кто-то большой побежал справа налево с красным, брызжущим искрами факелом, высоко вздымая черные ноги, и судья свистел в свисток, а невидимые зрители ритмично хлопали в ладоши…
– Это паровоз, Саша, – успокаивала меня бабушка, поняв, что я очень сильно испугался.
Так вот он, мой бедный Паровоз из книжки с картинками! Там его всегда обижали, он всегда был последним в гонках и лежал в больнице с перевязанной трубой! Выходит, это только в книжке так, а на самом деле он большой и сильный, он мечет искры и пламя. Опять взрослые дядьки и тетки, сочинившие книжку и нарисовавшие картинки, обманули меня. Нет, у них не получилось меня обмануть, ведь у нас в городе есть настоящий паровоз!
Это действительно был паровоз 20-х годов, ходивший по узкоколейке между фабриками комбината «Вождь пролетариата». Я увидел его вблизи и даже покатался на нем только в 1984-м, когда ставший таки моим приятелем толстый Мотя вернулся из армии и устроился работать на этот паровоз. Помню звезду на конусообразном передке паровоза, его черную цилиндрическую тушу… Правда, он уже был переделан под дизель и не исторгал из трубы снопы красных искр.
А тогда, перед ноябрьскими праздниками 1970-го, трудяга-паровоз еще был в своем первозданном обличье – с угольной топкой, котлом и свистящим паром.
Чуть светало, когда мы с бабушкой нырнули в подворотню детского сада. При свете горящих окон и бледнеющего на глазах неба я увидел во дворе садика что-то невозможное, не способное вместиться в мой детский разум…
На лавочке перед футбольной площадкой сидела воспитательница Таисья Павловна и, как заведенная, раскачивалась взад-вперед, взад-вперед… Ее глаза смотрели куда-то сквозь мальчишек, прыгающих перед ней и орущих:
– Таисья Павловна! Таисья Павловна-а-а!
Они кривлялись и хохотали, размахивали руками перед ее лицом, а она, зажав зубами кулак, все раскачивалась на скамейке – взад-вперед, взад-вперед. Меня захватило всеобщее безумие, я вырвал свою ладошку из бабушкиной руки, бросился к ватаге мальчишек и тоже стал прыгать, размахивать руками перед лицом воспитательницы:
– Таисья Павловна!
Точно так же я прыгал перед бабушкой, когда она молилась в передней, и дразнил ее:
– Бабушка, а, а, а!
Бабушка подошла сзади, поймала мою ладонь, повела к бревенчатому зданию детсада, говоря:
– Что ты, Саша, что ты… Разве не видишь – у человека какое-то горе случилось?
В прихожей-раздевалке я увидел сонную Иру Иванову, а рядом с ней – ее беззвучно плачущую бабушку.
– У меня папа умер, – сказала Иванова вялым голосом.
Этого не может быть! Эти слова были откуда-то из далекого, неведомого будущего, или – прошлого, они не могли относиться к настоящему. Дядя Валя… умер?!
Мы с Ивановой пошли в рекреацию, а бабушка осталась шептаться с бабушкой Иры. Вышла заведующая, тоже стала шептаться с ними.
– Давай рисовать, – сказал я Ивановой.
– Давай, – улыбнулась она.
