Но тут вдруг в этой песне стиляг я услышал нечто новое для меня. Я понял, что главное горе не в том, что парень увидел свою любимую девушку без трусов, а главное горе в том, что ее увидел без трусов другой парень. И девушка разрешила этому «другу» смотреть на нее без трусов. И ничего тут уже исправить нельзя, это все, конец, это уже на всю жизнь!
«На всю жизнь!» Мы говорили эти слова с ужасом, с осознанием величия и непоправимости случившегося. Например, если кто-то поцарапается или натрет себе песчинкой глаз до красноты. А еще так говорили иногда девочки, разглядывая себя в высоченное зеркало, что стояло на полу в раздевалке, – кто-нибудь из них обязательно вздыхал сокрушенно, жалуясь на веснушки или родинку:
– Это на всю жизнь!
И начинали дуться, если кто-нибудь из взрослых говорил: «До свадьбы пройдет!» Когда она еще будет, эта свадьба… Ее вообще не будет, если не исчезнут веснушки!
Стиляга пел дальше, а бабушка возмущалась:
– Гадость какую поют, кругом дети малые ходят. Хоть бы кто-нибудь милицию вызвал.
Вызвать милицию было невозможно: телефоны в квартирах были только у начальников или врачей, а будка телефона-автомата возле музея стояла с выбитыми стеклами и безжизненно повисшим крученым шнуром с лохмотьями на конце – трубку оторвали с мясом. И стиляги в скверике могли не бояться, что кто-то вызовет милицию, а если мимо случайно проезжал милицейский мотоцикл с коляской, они сразу умолкали.
– Ты называла его своим маленьким мальчикя-ам, ну а себя – непоседливым солнечным зайчикя-я-ам, – рвал себе душу стиляга, и гитара жалобно дребезжала.
Я понимал, что никакой это не маленький мальчик, просто девушка хочет сказать этому «другу», у которого она сидела на коленках без трусов, что-то ласковое. Что же это за друг такой, а? И я осознал, что друг этот – хулиган и стиляга, похожий на Андрейку Казьмина, который жил сверху тети Маши Плясухи и водил к себе девушек танцевать под музыку. Таких, как этот Казьмин, девушки любят, они вообще всегда водятся со стилягами, а хорошие парни, как я, всегда будут осмеянными и брошенными.
Бабушка не знала, о чем я думаю, но умела как-то безошибочно угадывать направление моих мыслей. И она рассуждала вслух неторопливо, пока мы отдалялись от скверика все дальше и дальше, ласково эдак говорила, с печалью:
– Вот вырастет мой Санька и тоже будет вино пить, курить и матом ругаться, как эти. Да ведь уже, поди, ругаешься со своими товарищами. Нешто, думаешь, я не понимаю? Я же, чай, понимаю.
Во мне подымалась тошнотная волна, мне было противно даже представить, как я буду пить и курить, а уж матом ругаться – и вовсе, я страдал от этих нечестных, неправильных бабушкиных слов и с жаром протестовал:
– Нет, бабушка! Никогда! Никогда я этого делать не буду! Я буду хорошим!
– Вот и будь хорошим, – соглашалась бабушка, повеселев.
И я очень хотел быть хорошим, пусть даже со мной не захотят водиться красивые девушки, пусть даже они будут смеяться надо мной вместе со стилягами и «просто хулиганами».
Тем более что меня в любом случае ждет одиночество. Так уж лучше быть хорошим и одиноким, чем плохим – и тоже одиноким.
А любовь человеческая – взрослая, настоящая – она ведь свой первый росток пускает в детсадовской песочнице. Тонюсенький, бледный побег. Даже еще не побег, а зернышко будущей любви, которое падает в маленькое детское сердце вместе со взглядом девочки, ее интонацией, смешной гримасой… И потом долгие годы ждешь встречи с этим проросшим в душе росточком. Ты узнаешь его, не ошибешься!
Помню, я сказал Ивановой в песочнице: «А давай на рисовании сядем вместе?» Она словно вспыхнула изнутри, обрадованно и как-то по-мальчишески ответила, вся подавшись вперед: «А давай!»
Спустя десятилетия я встретил наконец-то любовь всей моей жизни. Мы поженились. Нам было плюс-минус пятьдесят, и я высчитал день, в который нам на двоих исполнится ровно сто лет. И как когда-то Ивановой в песочнице, я сказал жене: «А давай позовем гостей на наш с тобой столетний суммарный юбилей?» Она вспыхнула изнутри и ответила по-мальчишески, вся подавшись вперед: «А давай!» В тот миг я окончательно узнал ее – вот же она, вот… Все-таки встретилась!
…После тихого часа мы полдничали теплым молоком и творожной запеканкой, потом шли слоняться по двору детского сада. И вот – долгожданный момент: кто-то из мальчиков радостно оповещал всех, что в проем, за которым была улица Тупицына, входит папа Иры Ивановой:
– Дядя Валя! Ура!
Мы, побросав свои совочки-луноходы и другие игрушки, гурьбой бежали навстречу дяде Вале, а он улыбался смущенной, счастливой улыбкой. Мы обнимали его за коленки, и он неловко, осторожно трепал мальчиков по голове. Дядя Валя-увалень…
Воспитательница Таисья Павловна отворачивалась, делала вид, что разглядывает что-то на крыше детского сада.
– Здравствуйте, Таисья Павловна! – зычно окликал ее дядя Валя, и она очень резко поворачивалась к нему, хмурилась и кивала:
– Здравствуйте.
