Мы взяли бумажные листки, резко пахнущие пластмассовые баночки с гуашью, кисточки… Подошла чернявая, вреднющая и очкастая Маруська Ржанкина, выставилась перед Ирой, отклячив назад свою попу и положив руки на коленки:
– Вот! У тебя теперь тоже нет папы! А ты еще воображала!
– У меня есть папа, – сказала Ира. – Он умер.
– Дура, – сказала ей Ржанкина.
Маруська Ржанкина жила неподалеку от нас с бабушкой, через пять или шесть домов по Курлы-Мурлы, мы иногда сталкивались на заброшенной и поросшей бурьяном детской площадке возле ее двухэтажного многосемейного барака. Это там, в этом доме-бараке, во время войны энкавэдэшники расстреляли на месте многодетную солдатку – за то, что она сварила суп из младшенького ребеночка, чтобы накормить остальных.
Нам с Ивановой так и не дали порисовать вместе: подошла заведующая Елена Степановна и забрала Иру, сказала:
– Пойдем ко мне в кабинет, Ирочка, я тебе конфеток дам. Ты сегодня можешь не завтракать, если не хочешь.
«Можешь не завтракать!» Да еще и конфеты! Это было что-то необычное для нашей заведующей, да и вообще для детского сада. Выходит… Ох! Неужели дядя Валя и взаправду умер, и его понесут мимо наших окон из церкви на кладбище?
Я не заметил, как ушла домой, топить печку, бабушка. А бабушка Ивановой пришла за ней после обеда раньше всех, она долго и тщательно одевала Иру в прихожей. Я выскользнул за ними на крыльцо, как был – раздетый, чуть не задохнулся от холода, и видел, как они уходят: семенящая толстенькая старушка и рядом с ней – понурая, как лошадка из хозчасти, девочка с торчащими из-под шапочки косичками… В проеме, ведущем на улицу Тупицына, бабушка Иры остановилась, наклонилась к Ивановой, прижала ее к своим коленям и громко, в голос, разрыдалась.
– Ку-уда выскочил без одежды? – послышалось сзади. – А ну, марш сюда!
Это не Таисья Павловна, это была наша заведующая. А воспитательница куда-то делась в тот день – отпросилась, наверное. И с нами после завтрака занималась пожилая заведующая Елена Степановна – как-то несмело, с извиняющейся улыбкой делая нам замечания или вдруг предлагая разгадывать загадки. Я тоже загадал всем загадки Пашки Князева, и заведующая меня хвалила, а Ира Иванова сказала, что про двух братьев и три ружья была очень интересная загадка, а про спрятавшуюся девочку Лушу – нет, не интересная, она сразу отгадала, потому что у них есть соседка тетя Луша.
И я как назло заболел. «Прохватило» меня именно тогда, когда ни в коем случае простужаться было нельзя, ведь совсем скоро мы с бабушкой должны ехать к папе, маме и Кате!
Уши начали «стрелять» у меня еще в детском саду, до прихода бабушки. Я уже несколько раз в своей жизни мучился ушами и знал, что это такое: надо потерпеть, и через день пройдет. И я решил терпеть изо всех сил, но не говорить бабушке.
Мы выходили темным вечером из садика, и бабушка говорила мне про дядю Валю. Как его убили вчера на заводе «Комсомолец», ударили
– Вот, Саша, когда будешь работать, станут твои товарищи на вино с получки скидываться, ты с ними не ходи вино пить, а трешницу им за себя обязательно отдай, – учила меня бабушка. – Вишь, как оно вышло-то… Ирин папа не дал трешницу, ну, слово за слово, драка началась, его и убили
Мы вышли на улицу. Я все смотрел и смотрел туда, где в темноте проступали квадратные очертания каких-то уродливых зданий, и знал, что это цеха завода «Комсомолец». Там что-то лязгало глухим, утробным лязгом, и слова бабушки путались в моем сознании, я звенящими, изготавливающимися к «стрельбе» ушами слышал, будто сквозь вату, как бабушка говорит, что дядю Валю убил «за водку» комсомолец, молодой совсем, и в мареве своем понимал так, что Ириного папу убил завод «Комсомолец». Наверное, у меня поднималась температура.
– Бабушка, а когда ты умрешь? – спросил вдруг я. – Ты это знаешь?
Бабушка остановилась, достала носовой платок, зычно отсморкалась.
– Про это, Саша, один только Бог знает. Молиться надо. Вон, одна тут живет, уж старуха совсем, еле ходит, а Бог смерти не дает. Я так не хочу, чтобы всем быть в тягость. На своих ногах помереть бы, вот как хорошо-то было бы!
– А когда, бабушка? – не отставал я.
– А вот Санька мой в школу пойдет, тогда и помереть можно, – ответила бабушка с робкой улыбкой и заплакала.
– Это еще не скоро, – успокаивал я бабушку.
Я не хотел, чтобы бабушка умерла, как дядя Валя, Ирин папа.
– Ну, скоро – не скоро, а придет урочный час, и ничего с этим не поделаешь. Роковой час у каждого свой, Сашуля.
– Это как, бабушка?
– А вот как. Был у нас такой случай, я еще маленькая совсем была.
– При царе?
