Я уже собираюсь закричать, что мне не нравится эта песня, надоела, давай лучше я тебе спою про кривоногого петуха, который зашел в ресторанчик! Но я не могу так закричать. Я заставляю себя слушать. И слушаю, слушаю. А что, ведь, оказывается, не такая уж плохая песня. Даже совсем не плохая. Даже очень хорошая! Если петь ее не с грустью, а весело и просто.
Я хочу петь вместе с этой чудесной-расчудесной девочкой Ирой, ведь я знаю наизусть, что будет в песне дальше. И начинаю петь:
– И оркест-а-р был в ударе…
Скоро будет этот противный «гавот», надо спеть вместо него «король играл в лото», соображаю я с быстротой нападающего Копейкина. И тут вдруг Ира толкает меня кулачком, смотрит возмущенно:
– Ну ты-ы-и-и! Перестань! Это я пою эту песню!
И я затыкаюсь.
Да
Дядя Валя смешно изображает на губах финальную сирену, провозглашает:
– Матч окончен!
Все мальчики, красные, шумно дышащие и распаренные в своих курточках, гурьбой идут к лавочке, дядя Валя несет изгвазданный мяч. Он разламывает большую шоколадку на дольки и раздает игрокам.
Я остаюсь без шоколадки.
Нет, все-таки пьяные дяденьки лучше, чем трезвые, вот если бы дядя Валя был пьяным, как все папы, он обязательно дал бы мне дольку, он был бы добрым.
– А почему Таисье Павловне одной – целую шоколадину, а нам только по две дольки? – спрашивает Чурихин; он мигом сжевал свой квадратик.
– Потому что Таисья Павловна уже большая, она взрослая женщина, – говорит дядя Валя нараспев, и я чувствую, что нашей воспитательнице такой ответ не нравится, он чем-то ее «докоряет», как говорили мы, детсадовцы, если кто-то кому-то вредил.
– Валентин, зачем же вы каждый день так много денег тратите на чужих детей? – спрашивает Таисья Павловна. – Мяч зачем-то купили. У нас есть мячи в детском саду, вы бы сказали, я принесла бы другой, вместо этого сдутого…
Воспитательница пинает носком своего сапога наш старый, измятый резиновый мяч.
– Вас жена ругать не будет за это?
И смотрит прямо в лицо дяди Вали.
– Не в деньгах счастье, – улыбается дядя Валя. – К тому же завтра на заводе получка, будут еще деньги…
И уходит с Ивановой, несколько раз обернувшись и помахав нам рукой.
Я смотрю вслед этим двоим, таким довольным и счастливым: высокий, с широкой спиной и вьющимися, кудрявыми вихрами
…В детском саду быстро выяснилось, что я, оказывается,
– Ваш мальчик – леушня, – сказала она бабушке осуждающе, когда та забирала меня темным осенним вечером домой. – Он рисует левой рукой. Его надо переучивать. В школе ему особого учителя не дадут.
Я шел, как побитый, домой, и понимал, что я снова не как все, что я хуже всех. Спасибо Левке Моисееву, опять выручил меня – тем, что он тоже не как все, я хоть не один такой на свет уродился.
Я уже привык писать и рисовать левой рукой, мне не хотелось переучиваться. А бабушка стращала, как всегда.
– Если ты не переучишься и не будешь писать как все, правой рукой, то тебе в школе будут ставить двойки и ты будешь плохо учиться, – говорила бабушка. – А в футбол можешь, как раньше, играть левой ногой.
Так я и играл потом всю жизнь левой ногой, так и осталась она у меня основной, толчковой.
– Леушни, садитесь отдельно от всех остальных! – скомандовала воспитательница на следующий день.
И отсадила нас с Левкой Моисеевым за стол в углу. Мы посмотрели друг на друга, как двое людей, которым выпало одинаковое тюремное наказание.
– Давай водиться? – шепнул я Левке.
– Давай, – ответил очкарик.
На нем были все те же очки в черной оправе, с дужкой, перемотанной пластырем, потому что мама его работала медсестрой. И я нутром почувствовал бедность, схожую с нашей.
– Ребята, – верещала Таисья Павловна, – сегодня мы с вами начинаем учить буквы. Может быть, кто-нибудь уже знает какие-нибудь буквы? Поднимите руки!
Я знал весь алфавит наизусть и мог прочитать его на одном выдохе, за десять секунд – Пашка Князев специально брал дяди-Мишины часы с секундной стрелкой и на спор с Ленькой засекал время: уложусь я в десять секунд, как Борзов на стометровке? Я укладывался точ-в-точь.
И я поднял руку, Таисья Павловна поощряющее кивнула, я встал и увидел…
Наискосок от меня, впереди, сидела Иванова, она оглянулась и показала мне язык, и мне почудилось, что потом губы ее прошептали обидное слово: «Леушня!»
И я осознал, что недостоин того, чтобы знать алфавит лучше всех в группе, ведь я хуже других, я – леушня. Я спутался, сбился с дыхания, на котором уже собрался было выпалить весь алфавит автоматной очередью, я мямлил вразнобой: «мэ», «вэ», «тэ», а гласные буквы вообще не пришли мне тогда на ум.
