Лешка Сысоев, начиная с детского сада и «далее везде», видел радость жизни главным образом в спорте – быстрее всех бегал, до изнеможения мучил себя штангой, лыжными марафонами. Результаты выдавал – любо-дорого, но – на школьном, районном уровне. Учительница физкультуры, старая дама по прозвищу Кикимора, скорбела чуть ли не до слез, понимая, что в Егорьевске мальчика никак невозможно подготовить к серьезным стартам. Без школы мастеров не обойтись. И Лешка, здраво оценив свой «географический» жребий, поставил целью стать тренером, закончить Институт физкультуры. Но при всей своей упертости и полном отказе от таких атрибутов захолустной жизни, как пьянка-гулянка-мордобой-ментовка, Лешка не нашел в себе сил противостоять тому вяло довлеющему укладу, в котором родился и вырос. Женитьба в восемнадцать лет, армия, ребенок… Разбивался в лепешку, чтобы принести домой денег побольше. А тут и новые времена подоспели, только успевай заколачивать, ежели ты трезвенник с конским здоровьем. И Сысоев стал плотничать, строил дома из бруса и гордился, помнится, в разговоре со мной, что дома эти – «для богатых, Саня!» А я всё порывался объяснить Сысоеву, что, по-хорошему-то, он должен быть заказчиком такого дома, а не его строителем. А Лешка искренне думал, что я шучу, придуриваюсь.
Вскоре он разбился в лепешку (уже в прямом смысле), когда, обезумев от горя, мчался сквозь метель на своей недавно купленной машине – в больницу к десятилетнему сынишке. Позвонил Лешке врач, сообщил о смертельном диагнозе мальчика.
А белокурая, с алыми губками и синими глазами Анечка Фирсова? В детском саду она мне почему-то особо не запомнилась, а вот когда мы оказались в одном классе… Училась Анечка на пятерки, как и я, нас из-за этого не хотели сажать за одну парту, а мы очень-очень хотели сидеть вместе, но считалось, что отличники должны сидеть с плохими учениками, чтобы хорошо на них влиять.
Я наотрез отказывался играть в школьной самодеятельности, хотя учительница видела меня на самых главных ролях – принцев, сказочных богатырей. Но я стеснялся ужасно. А вот Анечка с удовольствием играла во всех спектаклях – то Мальвину, то принцессу, то Василису… И говорила, что хочет стать настоящей артисткой. И стала бы, конечно, – такие, как она, всегда востребованы. Но сгубила девчонку ее ранняя красота, не донесла она себя до московских начальственных кабинетов, подиумов и подмостков. Не сберегла для карьеры. Еще в седьмом-восьмом классе обрела Анечка Фирсова аппетитные формы, а дома – пьяный отчим с дружками-работягами, злобно завидующая дочери мать… Откуда мне известны эти, хм, детали? Оттуда. Аня жила в том довоенном многоквартирном доме, где у меня было сразу несколько приятелей; будучи старшеклассником и приезжая к бабушке на каникулы, я проводил в этом дворе кучу времени. Так что история Ани развивалась, можно сказать, на моих глазах.
Девочка стала бояться возвращаться домой по вечерам, затесалась в блатную компанию, пошла по рукам. Ее избили до смерти по пьяни – лет в двадцать пять, когда Анечка уже совсем опустилась и даже отдаленно не напоминала девочку Мальвину из школьного спектакля. Хотя, конечно, я узнавал ее, когда встречал возле винного магазина, куда и сам повадился захаживать время от времени. Помню, ей под конец уже не было стыдно поздороваться со мной. Встретиться со своим детством.
Эти пятеро – Левка Моисеев, Сережка Чурихин, Жорка Федотов, Лешка Сысоев и Анечка Фирсова – те из немногих моих детсадовских одногруппников, кто по какому-то странному для Егорьевска исключению, по случайной прихоти упавшего на них с неба луча («Да знаменуется на нас свет лица Твоего») имели то, чего у других не было, – свою большую детскую мечту. Они были из тех, кому посреди того общего, коллективного «пятки вместе, носки врозь!» мерещилось
Советский рабочий город убил мечты моих сверстников. Он, этот до воя и зубовного скрежета родной город, приучил их «не воображать». Иначе – жизнь обломает. В городе этом нельзя выставлять себя «не таким, как все», чтобы ненароком не опозориться.
Будь как все – и вовек не заимеешь сраму.
