На сто первой версте полностью

Н-да… Вот я пишу сейчас эти строки с горечью, скорбя о несбывшихся мечтах детсадовских моих со-страдальцев, а на задворках сознания шевелится, скребется мыслишка, будто мышка в простенке: «Пойми, с людьми происходит лишь то, чего не может не произойти, вернее, то, что для их участи – с точки зрения вечности – в самый что ни на есть раз, и уж как минимум – наименьшее зло. Надзирающий не ошибается!» Конечно, человек дерзновенный, бунтарского склада может силой взять то, что кажется его собственностью, его выбором, – проломиться сквозь камыши и осоку болота житейского, покалечив попутно и тех, кто поближе, и свою природную сущность. Но, в конце концов, мой же личный опыт говорит мне понуро и бесстрастно, что конструкция житья-бытья, составленная из насильно подогнанных деталей, непременно рассыпается, не выдерживает времени.

В некий момент своей жизни, который я сам себе «назначил» поворотным (в 1995-м это было), решил я податься в монахи, и всё, казалось, шло к тому, что быть мне черным священником. А там, глядишь, пройдя через долгий, исполненный духовных побед искус, игуменом какого-нибудь из вновь открывающихся монастырей. В то время в озерном, лесном краю, где я подвизался, возрождались многочисленные порушенные обители, маленькие совсем, даже в свои лучшие времена бывшие заштатными. В епархии требовались нестарые, образованные (именно светски образованные!) люди из числа чернецов, дабы взяться за восстановление иноческой жизни в руинах монастырских. И уж начали было меня, как говорила бабушка, «выдвигать»…

Да ведь надо же такому случиться, что отправил меня отец наместник в Москву по неотложным монастырским нуждам, а я возьми да и сойдись там с с юной дочерью своего друга… Всё как-то само собой произошло, скоропалительно и отчасти даже необъяснимо.

Однако ж объяснение пришло через годы, когда я уже и развестись успел, и внуков дождаться, и вновь жениться. И теперь, взойдя на Столовую гору прожитых лет, переводя дух на ее плоской вершине, взирая на безлесое плато дня настоящего, я, вспоминая о своем несбывшемся игуменстве, качаю головой с облегчением. Чур меня, чур! Я-то, имеющий немало друзей среди духовенства, представляю, что значит сегодня быть иеромонахом, тем паче – наместником. Пусть даже малой обители. Приходским-то батюшкам проще договориться с самими собой, они обетов не приносили, у них жизнь мирская, семейная, они службу служат и детишек своих кормят. А монастырские? Уйти – значит лишить себя многолетнего смысла жизни, коту под хвост кинуть свое прошлое. Как на такое решиться? Значит, встает ежечасный выбор: или добровольно идешь на голгофу, или живешь себе дальше, но только – под неослабным гнетом своего отступничества, измены святым заповедям… Даже для Христа этот мучительный момент выбора длился только один час, когда Он ночью перед арестом молился о Чаше Своей. Один час! А тут – годы терзаний, конца которым не видно…

Даже в монастыри пришла тоска понимания: жизнь прожита впустую, зазря. А ведь изначально люди и шли-то сюда, отрекаясь от очень многого, именно ради мира душевного, ради служения чему-то неземному. Но шулерски подмененными оказались вдруг смыслы их бытия, вполне себе земными, низменными.

Так что… Спасибо, Господи, что избавил раба Твоего от такого унылого житья-бытья. Или, хуже того, от погибели души, а ведь она – штука совсем не лишняя. Для меня. Ты, Господи, заранее знал, что не выдержать мне этого испытания, что сдамся я под этим гнетом самоедства.

Ибо если весь мир сошел с ума, то с какой стати я или кто-то другой должен быть исключением?

И вот что еще. Сдается мне, всё то, чего не произошло с нами – из того, что могло бы произойти, – было бы плохим вариантом для нас, если бы произошло. Или так: раз этого со мной не произошло, значит – произойди оно, это было бы для меня куда хуже, чем нынешний расклад.

В понимании этого кроется для меня предпосылка смирения. А что еще остается, когда всё уже позади? Или… Не всё?

Впрочем, вернемся на полвека назад, в песочницу.

Помню, как возле песочницы мы искали друг у друга на затылках макушки – крохотные проплешинки, вокруг которых волосы завивались по кругу. Старая сдобная нянечка, переваливающаяся с боку на бок, поведала нам, что те, у кого на затылке не одна, а две макушки, – люди особые, их ждет впереди большое счастье и много-много денег. Каждый детсадовец, конечно, хотел быть отмеченным таким знаком. И что же? Все мы оказались обычными советскими детьми, без чудесного будущего, но у одного мальчика, с виду тихони, на затылке обнаружилось сразу шесть макушек! Это было невероятно, мы пересчитывали много раз, заставляли счастливца предъявить свой затылок нянечке, и та удивлялась вместе с нами.

…Ну а девочки детсадовские?

Девочки сидели в сторонке на лавочке, мы с ними не водились, это считалось позорным. Почему-то мы, мальчишки, все как один называли их «бабами». А всю их одежду, прыгалки, игрушки – «бабьими».