Они играли в дочки-матери, пеленали носовыми платками своих кукол и спорили о том, как надо укладывать ребенка. Потом они начинали петь одну и ту же песню, садились в кружок возле песочницы, вздыхали, строили умудренные жизнью личики и голосили по-бабьи: «Я куплю тебе новое платье, но ребенка нам надо убить…» Бело-розовая, словно куколка, Анечка Фирсова пела громче всех, с выражением, старательно выводила выматывающий душу рассказ: «Рубашонка была вся в крови». Да-да, я знал, что означает выражение «всю душу выматывает»: так в сердцах говорила бабушка, когда вдруг начинала выть соседская собака.
В общем, я примерно представлял, о чем песня: о том, чтобы избавиться от надоедливого,
Хахаль – это не папа. Это – вместо папы, вот в чем смысл.
Подбегала воспитательница, сердитая и неприветливая тетка Таисия Павловна, кричала: «Эт-то что еще такое? А ну, прекратите! Кто вас научил этой песне? Ребенка убить, это же надо такое придумать!» Сейчас я понимаю, что «тетке» этой было от силы лет двадцать пять – двадцать шесть, но по егорьевским меркам того времени – «перестарок, уже никто не возьмет». Так говорила бабушка – то ли с осуждением, то ли с сочувствием к Таисии Павловне, когда мы шли из детсада домой.
Девочки после окрика замолкали, снова вздыхали понимающе: мол, тетке не нравится эта хорошая песня, значит, у нее тоже хахаль есть. Про нее песня. И затягивали надоевшее: «Бояре, а мы к вам пришли, молодые, а мы к вам пришли» – это уже веселая песенка про сватовство, ее очень любила вреднющая Маруська Ржанкина из нашего квартала.
И часто я ощущал в глазах девочек затравленность и тоску, сходную с моей. Ноющую в груди тоску одиночества, покинутости, несогреваемого холода. Детсадовские девочки мечтали о такой любви, которая вырвет их из этого состояния безысходности и слез, непрерывных слез и отсутствия сладенького, отсутствия похвалы и смеха в доме. Придет же, придет за ними какой-нибудь принц, все равно какой, и заберет их из этой жизни, в которой мама – это что-то злобное, ругающее и бьющее в отместку за пьяного папу. Или когда к маме приходит хахаль и они вместе пьют водку и вино, а папа в это время сидит в тюрьме… «У твоей мамы хахаль добрый?» – слышал я девочкины разговоры. «Теперь у нее добрый, а раньше был другой, злой, бил маму, а она – меня».
И еще девочки заунывно пели вразнобой: «Хоть поверьте, хоть проверьте, но вчера приснилось мне, будто принц ко мне примчался на серебряном коне». Эту песню каждый день передавали по радио, она мне обрыдла, и я затыкал уши. Я, хочешь не хочешь, уже наизусть знал эту девчоночью песню, в ней было одно некрасивое, неправильное слово: «гавот», с этим словом было что-то не так. Вполне можно было бы и без него обойтись, раз уж певица стесняется сказать его правильно, то есть так, как я слышал от соседей. Вообще не должно его там быть, этого «гавота», что это такое: «Сам король играл гавот»? Должно быть по-другому: «Потому что на рояле сам король играл в лото». Я видел рояль по телевизору, на нем очень удобно играть в лото, если опустить крышку и поставить скамейки по двум бокам. А для горбатого кричальщика Риголеты – высокий стул в закругленной выемке. Рояль просто создан для лото! И тогда в песне все становится понятным, потому что в лото мы играли всем кварталом, и смеялись часто во время игры. Там же правильно поется в этой песне: «И смеялся весь народ».
И среди той обыденной нелюбви, которой был наполнен мой далекий 1970-й, отвлекающими моментами, отдушиной и детской радостью были для меня, во-первых, поросенок, с каждым моим поглядом в «глазок» увеличивающийся в размерах и прихрюкивающий время от времени по ту сторону горбыля. Во-вторых – мои замечательные соседи, «большие мальчишки» Пашка и Ленька, по доброте своей водившиеся с дошколенком, и… новенькая девочка Ира, что появилась в нашей детсадовской группе той же осенью.
Это была удивительная, необыкновенная девочка! Она была той самой девочкой из песни, которую пели стиляги (или битлы?), когда мы шли вечером домой мимо скверика с распивающими водку «на троих» Лениным, солдатом и матросом. Эта песня под гитару, петая на два-три голоса, да с обязательной в те годы гнусавостью, с надрывными загогулинами, стала для меня проводником в стылый мирок тягучих, ноющих предчувствий. Да, именно так, как в песне, всё произойдет со мною в будущем! Я знал это. Она, песня эта, сохранилась в моей памяти, как предсказание моих неизбежных страданий, безответной любви – когда-нибудь не скоро, спустя годы после детсада. И я потом долго, покорно и уныло ждал этого неотвратимого удара в сердце…
– Ах косы твои, да бантики, да прядь золотых волос! Остались лишь только фантики, да милый курносый нос…
