Толстый мальчик по прозвищу Мотя, потому что у него фамилия Матвеев, лениво ковыряется в песочнице, рядом с ним – еще пара дошколят из нашей подготовительной группы. Мотя – самый сильный мальчик из всех нас.
– Ты что, хочешь водиться с этой новенькой? – спрашивает меня Мотя.
– Не-а, не хочу, – отвечаю я. – Зачем мне с ней водиться? Жадина-говядина! Вредина-валедина. Да еще воображает!
Мне очень хочется, чтобы больше никто не вздумал водиться с этой девочкой.
– Ее Ира зовут. Иванова, – говорит Мотя. – Ее папа привел, и она ни с кем водиться не хочет. Даже с бабами.
Ах вот как, папа привел! Тогда поня-атно, почему до сих пор никто не прогнал эту девочку с качелей, почему она спокойно ест свои конфеты и у нее их не отнимают.
– Ну чего, пошли в футбол играть? – предлагает Мотя.
Мы идем к маленькой утоптанной площадке с лужицей после дождя, возле которой – лавочка. На лавочке лежит мятый и сдутый резиновый мяч.
– Чур, я – Копейкин! – говорю я.
– Не-а, я Копейкин, – отвечает Мотя.
– Тогда я не буду играть, раз ты Копейкин. Ты не Копейкин.
…В тот день я еще не знал, что боюсь Мотю. Понял это чуть позже, когда в той же песочнице Мотя забрал у меня какую-то игрушку – кажется, пластмассового зайца. Я сделал вид, что мы оба как бы договорились, что он немного поиграет с зайцем и отдаст его мне обратно, что это само собой подразумевается, хотя я, конечно, даже не надеялся на такое – рыбка плывет, назад не отдает! И вряд ли Мотина мама, увидев у него чужую игрушку, будет строго допытываться, откуда она взялась, а тем более – заставлять Мотю ее вернуть.
А вот у меня бабушка сразу же, не успели мы выйти из детсада на улицу, принялась выпытывать: где заяц? «Я же говорила, не бери с собой в садик, дома играй!»
И я, повинуясь какому-то странному душевному подъему, принялся взахлеб говорить бабушке, какой этот Мотя хороший мальчик, что мы с ним очень дружим, а сегодня он заступился за меня перед другими мальчиками, которые хотели кататься на мне, как кузнец Вакула на чёрте. Я все говорил и говорил про этого замечательного Мотю, которому я сам, по своему хотению, отдал этого зайца. И бабушка вроде бы поверила, перестала вспоминать про копеечную пластмассовую игрушку. А может, она все поняла и ей просто жалко меня стало.
Этот мой «синдром песочницы», как я его теперь называю, в следующий раз дал о себе знать через годы, классе в шестом, уже когда я учился «почти в Москве», в одной школе с сестренкой Катей. И однажды Катя подошла ко мне на переменке и сказала, что ее сильно обидел один мальчик из моего класса, попросила меня дать ему по морде. В общем, заступиться за нее. Но я, хотя никогда и не показывал вида, боялся этого мальчика: он был сильнее, а главное, наглее меня. И я, как когда-то бабушке, стал доказывать Кате, что мальчик тот – просто замечательный, он мой лучший друг, и я не верю, что он мог обидеть девочку. Сестренка молча повернулась и отошла прочь, а мне больше не хотелось жить на свете. Это стылое, тягостное чувство позора продолжалось несколько дней, пока мы с пацанами, сгрудившись в кучу, не затеяли игру в трясучку на ту мелочь, что родители давали нам для оплаты школьного обеда. Я выиграл у того мальчика серьезные деньги – копеек тридцать или сорок, остальные пацаны смеялись над ним и завидовали мне, и я по какому-то вдохновению обнял за плечи обидчика моей сестры, сказал: «Ну, мы же с тобой друзья, какие между нами счеты?» И отдал ему деньги. А потом, наедине, с мольбой в голосе просил его извиниться перед моей сестренкой, что он и сделал тут же, как только мы вдвоем отыскали Катю в школьных коридорах, – извинился запросто, со смехом и чувством превосходства.
Катя ничего не сказала мне после этого – видимо, она, как и бабушка, смутно разглядела за этими событиями то, что я тщательно скрывал: мою трусость, мой «синдром песочницы».
Я не больно-то расстраивался, что не пошел играть с другими детсадовцами в футбол, потому что совсем не хотел бегать за этим грязным, сдутым мячом, еле переваливающимся по мокрой земле. И вообще, мы у себя на Курлы-Мурлы чаще играли в хоккей, чем в футбол, – даже летом, только гоняли не шайбу, а маленький резиновый мячик. Потому что соседские женщины, увидев нас с большим мячом, тут же выскакивали на улицу и кричали:
– А ну, ступайте в другое место в свой футбол играть! Стекла побьете, кто потом вставлять будет?
А еще хоккей было интересней смотреть по телевизору, чаще забивали голы, и даже слушать по радио: «Майцев, бросок – гол!» Папа учил меня: не Майцев, а Мальцев. А когда я по радио слушал футбол, то голы были редко. Кроме одного матча. Тогда, помню, голос в бабушкином черном приемнике, затянутом матерчатой занавесочкой, несколько раз повторил слово «финал», и в самом конце игры били «финальти»: «Удар по воротам – гол!» И так – несколько раз подряд.
Потом Пашка Князев меня высмеял перед всеми мальчишками, сказал – не «финальти», а «пенальти», и я, конечно, с ним тут же согласился, ведь футболисты пинают мяч изо всей силы, дают ему пендель. Значит, пенальти. Пашка очень умный.
