На сто первой версте полностью

До сих пор я не видел ни одного папы, который бы приводил мальчика или девочку в наш детский сад. У большинства детсадовцев пап не было вообще, а у кого были папы, те почему-то их в детский сад не провожали и домой не забирали. «Еще чего, – объяснила мне бабушка. – Он ребенка возьмет, а потом по дороге встретит кого-нито из товарищев и с ними вино пить будет. Нет, нельзя детей папам отдавать из детского сада. Мало ли что, под машину потом ребенок попадет, не укараулит его папа, на папу надёжа – как на ёжа».

– А почему на ёжика плохая надежда? – спрашивал я.

В сказках ёжик всегда был добрым героем, положительным, а тут вдруг стал сомнительным товарищем. Как так?

– Потому что, Саша, есть такая поговорка: «Я верю всякому зверю, а ежу – погожу». Вот почему на ёжа плохая надёжа. Как на папу пьяного.

И я видел только сердитых, усталых, крикливых мам, а еще чаще – толстеньких или худых, юрких или неповоротливых, но всегда – тихих бабушек.

А тут – папа. И не просто папа, а всем папам – папа!

У-ух, какой же это был папа! Высокий, трезвый, веселый и очень добрый. Я сразу изменил свое мнение о непьяных дядях – выходит, и они могут быть людьми свойскими, душевными. Конечно, Ира Иванова правильно воображала и задавалась, раз у нее такой папа. Она говорила свысока, отстраненно и надменно: «мой папа», «у меня есть папа, а у тебя нет». При этом она знала что-то такое… Она знала больше, чем я, это точно. Это чувствовалось во всем ее поведении и очень меня злило. Да, она знала, что у большинства девочек и мальчиков нашего детского садика нет папы. И то, что у нее он есть, само по себе уже делает ее особенной. Она – из какого-то другого мира, где царят иные отношения. У нее есть папа, и он не просто есть где-то там, а он тут, всегда рядом. Он не сидит в тюрьме, как у других детей, не развелся с мамой, как у третьих, не пребывает в непрерывном запое, как у четвертых. Он не умер от водки и не угробился по пьяному делу (не раздавлен машиной или поездом, не отравился политурой, не замерз насмерть на заднем дворе магазина, не забит, развлечения ради, в милиции).

Когда я попытался растолковать Ивановой, что у меня тоже есть папа, она ответила равнодушно-презрительно: «А вот и неправда. Твой папа и мама уехали. А тебя оставили бабушке. Я все знаю».

Я тогда очень был сердит на бабушку, я думал, что это она все рассказала про меня. Бабушка божилась, давала истинный крест, что она ничего такого никому не говорила. Я ей не верил, взрослые всегда обманывают детей, они думают, что дети ничего не понимают.

А на самом деле, конечно, в нашем городе и без бабушки все про всех всё знали. А уж про городское начальство – тем более, даже говорить нечего (а мама, заместитель редактора газеты «Знамя труда» и член бюро горкома партии, таковым начальством считалась безусловно). Совсем недавно Ленька Князев, которому не нравилось, что за меня заступается его старший брат Пашка, а самого Леньку все время учит уму-разуму, сказал мне: «Почему вы так плохо живете, ведь у тебя мама – большой начальник в горкоме? Мне моя мама все рассказала, а у вас даже газа нет, а у нас есть, папа сделал» – «Неправда, мы хорошо живем! Давай драться!» – кричал я с обидой, а сам знал, что Ленька говорит правду, что живем мы очень плохо и бедно. От Ленькиной правоты мне было еще обиднее.

Я бывал в гостях у разных мальчиков, даже в квартирах всамаделишных бывал, и везде всегда было тепло, а в квартирах были холодильники со всякими продуктами, а у нас было холодно возле пола и холодильника не было. И еще у нас всегда на половиках лежал мусор от поленьев и золы, и бабушка постоянно мела пол.

– Давай один на один! – кричал я Леньке. – Не сладишь!

Мы были на новой терраске в доме Князевых, там еще пахло свежими досками, и никого в тот момент больше не было рядом. Я увидел, как Ленькины глаза вспыхнули злой радостью – наконец-то Пашка не сможет помешать, он за стенкой, на кухне!

Мы сшиблись, Ленька повалил меня на пол, а я все бил его куда-то в бок, а он ловко перекатился и сбросил меня на ступеньки перед входной дверью, а сам придавил меня собой сверху.

И вдруг завопил от боли – мы и не слышали, как на шум и топот наших ног выскочил на терраску Пашка и схватил Леньку сзади за ухо.

– Нечестно! – кричал Ленька. – Мы один на один!

Мы с Ленькой заревели одновременно, и это спасло меня от унижения – ведь по правилам проигравшим драку считался тот, кто первым заплакал, а тут мы оба размазывали слезы по лицу: я от обиды, а Ленька – от боли.

– А ты молодец, – похвалил меня Пашка. – Не сдрейфил.

– Все равно я победил, – бубнил одно и то же Ленька.

– Ничья, пацаны, – помирил нас добрый Пашка. – Пошли на пустырь, я новый самопал сделал, испытаем.

Для нас с Пашкой и Ленькой тогда начиналось время самопалов, поджиг со свинцовыми пулями и самодельных хлопушек из спичечной серы, магния, селитры и древесного угля. Но ни разу Пашка не дал мне унести самопал или поджигу с собой – хоть на денек! Пашка постоянно следил, чтобы мы с Ленькой, не дай Бог, не поранились.