Оно-то немудрено. И ел, и пил Сережа — дай бог каждому. Иной раз скажешь ему: «Сережа, остановись, тебе ж плохо будет». А он: «Мама, мне будет только хорошо!» А выпить-то он всегда был горазд. Это все гены. И отец его, покойный Александр Сергеич, такой же был. Придет, бывало, с работы, а перед этим у друга своего литру уговорит. И сидит осовевший. Тронешь его — иди, мол, спать, умаялся, поди. А он глаза таращит и вроде как сказать хочет, что и не спит вовсе. Как дите малое. Не уложишь. Так ведь и помер. С похмелья. Похмелился бы — был бы жив. Воспитанный был. Не захотел людей в гостях будить. К другу на юбилей поехал. В Минск. И надо ж было таблетки сердечные не взять. А все одно — упрямство. Ведь таблетки в пиджаке остались. А Зое Викторовне этот пиджак, хоть убей, не нравился. Не пиджак, а гроб. Так вот он через этот пиджак и помер.
А может, Сережа того — подрался? Ох-ох, не приведи Господь. Зоя Викторовна опять перекрестилась. Скор он на расправу, что ни говори. Чуть что — в морду. За это и срок свой получил. Покалечил человека. В деда Афиногена пошел. Тот тоже горяч был. Казачья кровь. Но жена-то, Кира, вроде как взяла его в оборот. Слушался он ее. Маленькая такая, тихая. Зое Викторовне она странной поначалу показалась. Может, потому что нерусская. И по всему она другая была. Не как их девки. Те чуть что — в крик. А эта — молчунья. Вроде даже как не от мира сего. Все с книжкой в уголке сидела. Зоя Викторовна ей говорит, пойдем, мол, научу тебя каныши [20] по-казачьи готовить. А ей вроде как некогда. А Сережа подходит и говорит: «Ты, мам, не дергай ее. Видишь, человек занят». А Зоя Викторовна отродясь не знала, что с книжкой сидеть — это занятие важное.
Или как-то раз Зоя Викторовна рассказывает ей и про войну, и про эвакуацию, и про станицу. А та слушает-слушает, а потом и говорит: «Вас, Зоя Викторовна, слушать — одно удовольствие». А что за удовольствие, Зоя Викторовна не поняла. «Вы, говорит, с фрикативным гэ говорите, и в речи у вас много диалектизмов. За вами надо ходить и записывать». Не от мира сего, одним словом. Но Сереже нравилась. А это главное. Покрестил он ее. Ходил и хвастал, мол, раньше казаки турчанок и других басурманок в жены из походов привозили, и он, вот, себе тоже нашел. И Кире говорил: «Ты теперь, Кира, казачка». Раз он казак, то жена его пожизненно казачкой считается, даже после смерти супруга. А Кира улыбалась. И вроде как ей это даже приятно было. Что ее казачкой называют. * * *
Зоя Викторовна пересчитала деньги. Нужно переправиться через Дон, потом на автобусе до Иловли два часа, потом на маршрутке — до Волгограда, а уж в Волгограде на поезд и до Ленинграда.
Паромщик помог Зое Викторовне перетащить сумки на паром.
— Как ты, Коля? Навроде, смотрю, маленько отдохся?
— На переправе теперь, — ответил паромщик, смотря на темную заводь. — Говорят, вода горести в себя забирает. Лехше мне тут.
Зоя Викторовна тоже посмотрела на воду, будто надеялась, что и ее горести растворятся в темном омуте. «Хорошо бы ему бабу найти», — подумала она, глядя на небритого паромщика, но вслух не сказала. Собственные мысли о предстоящей дороге отвлекли ее. Как бы рыба не задохлась в сумке и как бы арбуз бочковой не потек. 2
Поезд медленно подходил к перрону. Зоя Викторовна со всеми сумками уже стояла в тамбуре. Она и забыла, когда в последний раз выезжала из станицы. В Волжский к сестре, помнится, год назад ездила. В Михайловку к брату летом. По молодости ездила в Калач да в Урюпинск. А тут на старость лет вон аж куда занесло. Не сгинуть бы вдали от дома. Она пересчитала сумки еще раз.
На платформе толпились встречающие. Зоя Викторовна судорожно всматривалась в незнакомые лица. И где ж они есть-то?
— Женщина, вы весь проход заставили своими сумками! — возмутился пассажир, тащивший за собой детскую коляску, и поморщился: — Вашей рыбой весь вагон провонял, честное слово.
— Сударыня, — обратилась к ней проводница, — а давайте мы ваши сумочки на перрон перенесем, а там и ваши родные подоспеют.
«"Сударыня", етить твою налево, — выругалась про себя Зоя Викторовна, но виду не подала, а принялась перетаскивать сумки на перрон. — Видали, рыба им моя не понравилась! Да что вы понимаете в рыбе? Она-то теперь, поди, с душком рыба-то. И ничего. Сережа именно такую и любит, чтоб непересушенная. Чтоб с душком».
— Женщина, вам носильщик нужен?
— Иди-иди! — отмахнулась Зоя Викторовна. * * *
Через полчаса навьюченная сумками и тюками Зоя Викторовна ковыляла к метро. Накрапывал дождь. Было около двенадцати дня. «Гляди, серо как тут у них, — подумала она. — Вон в какой хмурости люди выживают. Не то что у нас — на поле вышел, и свет от всей земли у тебя на ладони. А тут — как у нас в подполе — темно и сыро».
